Камера в квартире пожилой матери каждую ночь отключалась ровно на тридцать две минуты. Сервис уверял, что техника исправна, а мать просила не приезжать
Камера отключалась в 22:14 и возвращалась в 22:46. Три ночи подряд.
Надя поставила её после второго маминого падения. Мать закрывала объектив салфеткой, но переезжать не желала.
— Я не подсудимая. И не младенец.
В поддержке проверили: камеру выключали вручную.
Сиделка уходила в восемь. Сосед Виктор Степанович приносил хлеб. Брат Игорь после ссоры из-за дачи не появлялся четыре года.
На четвёртый вечер мелькнул мужчина.
— Кто у тебя?
— Никого.
— Я видела.
— Показалось. Иди спать.
Мать открыла дверь одетая. На столе — две тёплые чашки.
— Где он?
— Ушёл.
— Кто?
— Человек, которого ты не хочешь видеть.
Надя обыскала ванную, балкон, шкаф. Камера лежала объективом вниз.
— Игорь?
— Оставь брата в покое.
В такси телефон сообщил: камера снова отключена. Следом с Надиного номера пришло: «Не приезжай завтра. Маме станет хуже».
Надя остановила такси. В отправленных пусто.
Утром оператор подтвердил: на её имя выпущена дополнительная сим-карта. Пользовались возле маминого дома. В салоне показали заявление. Подпись похожа на её. Дата — день первой маминой госпитализации, от которого в памяти остались обрывки.
В журнале доступа была резервная запись со дня установки камеры. «НИ». Надя и Игорь. Так мама подписывала их общие вещи.
Надя разблокировала брата, позвонила и сбросила до ответа.
Игорь хотел продать отцовскую дачу, она — оставить матери. Он сказал: «Тебе важнее победить, чем помочь». Фраза прозвучала так ясно, что Надя выключила радио.
При заявлении была фотография: её стрижка, родинка у брови. Только взгляд ни на чём не удерживался.
Надя позвонила психотерапевту, к которому ходила после смерти отца. Нужна была помощь разобраться в том дне.
А у матери предстояло слушать. Про операцию. Про Игоря. Про то, как Надя, услышав о болезни, принималась всё устраивать.
Хотела возразить, но увидела на холодильнике свой список: давление, лекарства, прогулка, сон. Даже звонки — по часам.
— Камеру снимем.
— После операции поставишь, если соглашусь.
— Согласие на видео запишем? — спросил Игорь.
Мать запустила в него полотенцем.
Операция прошла удачно. Дети дежурили по очереди. Спорили о деньгах, вытаскивали обиды, дважды уходили, хлопнув дверью. Потом возвращались.
Убирая камеру, Надя посмотрела последнюю запись. В 22:13 мать прищурилась в объектив:
— Всё, кино закончилось. Теперь у меня гости.
В больнице она потребовала тумбочку для домино. Играли днём. Игорь приходил в обед, Надя — после работы. Встретившись у лифта, оба сказали, что перепутали время.
— Десять минут втроём посидеть можете? Я тут не для вашего удобства лежу.
На третьей партии заговорили о даче. Игорь хотел продать дачу из-за долгов. Надя знала от его бывшей. Ждала, когда попросит сам.
— Смотрела, как я тону, и проверяла характер?
— Да.
Мириться не потянуло. Зато перестали выяснять, кто первый начал.
После выписки мать подписала доверенность на обоих, вычеркнув право распоряжаться квартирой. Камеру разрешила в коридоре, с кнопкой под рукой.
— На сколько выключать? — уточнил Игорь.
— Насовсем, если будете раздражать.
В телефоне брат снова значился просто «Игорь». Через месяц прислал снимок починенного крыльца: «Не продаю. Пока».
«Доска слева кривая».
В ответ — фотография уровня и слово, запрещённое матерью при врачах. Надя рассмеялась в аптечной очереди.
Позже мать призналась: тридцать две минуты выбрала нарочно. Столько шёл детский мультфильм, под который они никогда не ссорились. Игорь его не помнил, Надя помнила заставку.
Потом экран темнел на тридцать две минуты. Ровно столько длились их с Игорем вечерние партии в домино.
