— В смысле «ты пошёл на свидание с другой»?! Я твоя жена, вообще-то! Или твоя мамаша опять нашла тебе какую-то богачку, чтобы ты и самой в накладе не остаться?! Так ладно, вперёд! Только домой можешь больше не возвращаться!
— Ты опять к своей матери после работы поедешь или сегодня хотя бы домой вернёшься вовремя?
Алина спросила это, стоя у плиты и помешивая соус так резко, будто вместе с ним можно было разогнать накопившееся раздражение. Эдуард уже надел пиджак, крутился перед зеркалом в прихожей и делал вид, что не слышит в её голосе ничего, кроме обычного недовольства.
— Я же сказал: заеду ненадолго, — ответил он. — У неё опять давление скачет.
— У неё каждый раз давление, когда ты не бежишь по первому звонку.
Эдуард поморщился.
— Начинается.
— Не начинается, а продолжается, Эдик. Уже полгода продолжается. Она тебя дёргает каждый день, а ты ведёшь себя так, будто всё нормально.
Он резко застегнул часы на запястье.
— Я не буду ссориться с тобой с утра.
— Конечно. Со мной ты никогда не хочешь ссориться. Ты просто уходишь к маме, а я потом сама тут сижу и догадываюсь, кто у вас на этот раз виноват — я, моя работа или то, что я не дочь министра.
Эдуард поднял на неё взгляд — короткий, холодный.
— Вот именно из-за таких реплик я и не хочу разговаривать.
Он ушёл, аккуратно закрыв за собой дверь, а Алина осталась на кухне среди запаха жареного чеснока и остывающей обиды. Она постояла минуту, потом выключила плиту и села за стол. Был только четверг, а она уже чувствовала себя так, будто неделю прожила в чужой семье, где её держат не как жену, а как временную ошибку, которую ещё можно исправить.
Когда они с Эдуардом познакомились, всё выглядело иначе. Он не казался маменькиным сынком, хотя о матери всегда говорил с особой осторожностью, почти с уважительным страхом. Раиса Викторовна подняла его одна: муж умер, когда Эдуарду было одиннадцать, и с тех пор весь её мир сузился до сына. Она работала бухгалтером в районной администрации, умела считать деньги, связи и чужие слабости лучше, чем многие мужчины — свой бизнес. Для знакомых была образцовой женщиной: собранной, деятельной, хозяйственной. Для Алины — человеком, который в любой разговор умел вставить тонкую иглу так, чтобы кровь пошла не сразу.
Сначала эти иглы были почти незаметными.
— Девочка ты, конечно, симпатичная, — сказала Раиса Викторовна на их первом семейном ужине, налив Алине чай. — Но Эдик всегда тянулся к чему-то большему. У него такие способности, такой потенциал. Ему бы в большой бизнес, в серьёзную среду.
Алина тогда улыбнулась и не придала значения. Ей самой было двадцать восемь, Эдуарду — тридцать один. Она работала маркетологом в крупной сети аптек, зарабатывала неплохо, снимала квартиру, не висела у мужчины на шее и не строила из себя покорную невесту. Именно это, как потом выяснилось, и не нравилось свекрови больше всего.
Раиса Викторовна мечтала о другой жене для сына: из «правильной» семьи, с папой при должности, с хорошими манерами, с полезными знакомствами и умением смотреть на мужа снизу вверх. Алина же была слишком самостоятельной. Она спорила. Могла не согласиться. Не просила разрешения дышать. И к тому же квартира, в которой они потом стали жить, была не Эдуардова и не свекровина — двушка, оставшаяся Алине после бабушки. Не роскошная, но в хорошем районе, после ремонта, с большой светлой гостиной и балконом. Для Раисы Викторовны это было особенно неприятно: сын, которого она столько лет лепила как проект, вошёл в чужой дом не хозяином, а мужем хозяйки.
Первые два года брака Алина ещё верила, что свекровь просто привыкает…
