РЫЖАЯ МУРКА
Тяжелее всего смотреть, как человек, проживший жизнь душа в душу с другим, остаётся один. Словно половину из него вынули, а жить с пустотой не объяснили. Так случилось с Афанасием Петровичем.
Всю жизнь они с Любушкой, Любовью Васильевной, как два голубка ворковали. Негромко, но ладно. А потом её не стало. Тихо ушла во сне. Афанасий Петрович на похоронах ни слезинки, только плечи осели. Дом осиротел. Запах пирогов исчез, смех затих. Я захаживала по долгу — давление померить. Он откроет, сядет на табуретку: «Ну что там натикало?» — а сам в сторону.
В доме пыль, герань на окне сохнет. А на старом кресле, где Любушка вязала, спала рыжая кошка Мурка. Единственное живое существо. Поначалу Петрович её не замечал. Споткнётся — пробурчит. Молока нальёт — и в свою скорлупу. А Мурка искала хозяйку, жалобно мяукала, тёрлась о его штаны. Он отпихивал — будто боялся ласки не от Любушки.
Я как-то говорю: «Ты бы с Муркой поговорил. Она тоже тоскует». Он глянул, как на чудачку. «Кошка она и есть». Отвернулся, но я видела, как желваки ходят. Не кошку гнал — напоминание о счастье, что резало по живому.
Однажды прихожу — в доме пусто, миска у Мурки сухая. «А кошка где?» — «Ушла, гуляет». Но я видела, как он беспокойно зыркает. День нет, второй. Афанасий стал чернее тучи. К вечеру не выдержал, вышел на крыльцо, позвал: «Мурка!» Тишина.
Уже домой собралась, слышу — скрипнула калитка. Идёт, несёт что-то на руках. Захожу, а он сидит в Любушкином кресле, кошку на коленях держит, лапу осматривает. «Нашёл за сараями, с котом подрала». Я обработала царапину. А он смотрел так, будто мы операцию проводим. И рука его, большая, мозолистая, гладила шерстку неумело, жестко. На прощанье сказал тихое «спасибо». Первое за месяцы.
А потом всё стало меняться. Захожу через недельку — в доме чисто, герань полита, даже листочки расправила. На столе две миски: одна с кашей ему, другая с пшенной — кошке. «Она манную не жалует, ей пшенную подавай, — говорит, а в глазах искорки. — Прямо как…» Не договорил, но я поняла: как Любушка варила.
Стал с Муркой разговаривать. Иду мимо — с крыльца: «Ну что, рыжая, пойдём дров натаскаем?» Идёт в огород, она хвост трубой, за ним. Сядет отдохнуть — она на колени прыг и замурчит. И люди заметили: перестал Петрович шарахаться, встретит соседку — кивнёт.
Однажды застала его на крыльце. Сидит, щурится на солнце, чинит стул. На коленях — Мурка, раскинулась с полным доверием. Он гладит её и говорит, не глядя: «Я ведь её выгнать хотел. Думал — напоминание о горе. А она… не напоминание. Она продолжение. Всё, что от Любушкиной ласки осталось, — в ней. Её тепло. Смотрю на неё — будто Люба рядом». Я стояла молча. К чему слова? Его лицо из суровой маски снова стало лицом живого человека, который нашёл, за что зацепиться.
И кто теперь скажет, что это просто кошка?
Если вам по душе мои истории — подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться простым вещам.
