Лето 1999 года было жарким. Моей подруге Свете купили настоящую Барби, а мне — польскую подделку по имени «Синди». У Синди ноги не гнулись, зато голова вращалась на 360 градусов, что позволяло ей работать экзорцистом в нашем домике из обувных коробок.
Нашим штабом была дворовая беседка. Там мы заполняли «Анкеты для друзей» — документ поважнее паспорта. Если в графе «Любимый певец» ты не указывала Андрея Губина, тебя подозревали в отсутствии вкуса. Света, владелица ручки с десятью цветами, всегда писала в анкетах «Секрет!», хотя все знали, что она влюблена в Ромку из 5-го «Б».
Однажды мы устроили «Салон красоты». Вдохновившись клипами Наталии Орейро, мы достали мамины запасы: тени «Арктический лед» и помаду «Бордовый закат».
— Лена, ты — дива! — восхищалась Света, фиксируя мне брови лаком для волос с блестками.
— А ты — как солистка «Spice Girls»! — отвечала я, хотя Света больше напоминала панду после драки.
В таком виде мы вышли играть в «Резиночки». Это был спорт высоких достижений. Когда я в своих неоновых лосинах запуталась в резинке и рухнула в кусты, бабушки на лавке даже не шелохнулись.
— Ишь, артистки, — прошамкала баба Шура. — Опять Юпи наелись.
Юпи был напитком богов. Мы просто высыпали порошок на ладонь и слизывали его. Ядовито-оранжевые языки считались высшим шиком. Если твой язык не светился в темноте, значит, день прошел зря.
Драма случилась в августе: умер мой Тамагочи Жорик. Я забыла его покормить, пока мы строили «секретик» — ямку в земле с фантиком «Love is...» под осколком стекла. Весь двор собрался на «похороны». Мы пели «Ветер с моря дул» и ели сухарики. Жорик воскрес утром после нажатия кнопки Reset, но те чистые слезы сострадания я помню до сих пор.
Вечером, когда начиналась серия «Элен и ребята», мы разбегались. Мама терла мне лицо хозяйственным мылом, смывая косметику, и ворчала:
— Вот вырастешь, будешь вспоминать этот цирк.
Я смотрела в зеркало и понимала: я буду вспоминать, как мы были абсолютно счастливы с пластмассовой Синди и пакетиком сухого сока.
