В семье Ивановых вязание считалось делом государственной важности. Мама, Елена Петровна, подошла к вопросу создания свитера для папы, Геннадия, с размахом эпического полотна. Три месяца в доме стоял мерный стук спиц, напоминающий код Морзе, которым Елена Петровна транслировала в мир бесконечную любовь и пять процентов акрила для износостойкости.
Свитер был закончен к субботе. Это было не просто изделие — это был «Изумрудный Бастион». Тяжелый, монументальный, с узорами «косы», в которых, казалось, можно было запутать и обезвредить небольшую диверсионную группу. Геннадий, мужчина весом в центнер и душой золотистого ретривера, облачился в обновку.
— Гена, ну как? — Елена Петровна сложила руки на груди, сияя.
— Леночка, я чувствую себя одновременно королем и очень теплым медведем, — честно ответил папа, пытаясь согнуть локти. Свитер был настолько плотным, что руки Геннадия теперь всегда находились в позиции «я готов к рукопашному бою».
Трагедия, как это часто бывает, подкралась со стороны левого манжета.
Вечером, когда семья уселась смотреть фильм, Геннадий заметил её. Маленькую, задорную ниточку, которая торчала прямо возле запястья. Она манила его, как сирена — моряка. Геннадий был человеком порядка: если что-то торчит, его нужно либо заправить, либо...
«Я просто чуть-чуть потяну, чтобы узелок спрятался внутрь», — подумал папа.
Он аккуратно взял ниточку двумя пальцами и потянул. Ниточка подалась на удивление легко. Внутри свитера что-то тихонько сказало: «Вж-ж-жик». Геннадий замер. На его глазах произошло чудо физики: манжет слегка приподнялся, обнажив часы.
— Ого, — прошептал папа. — Гляди-ка, саморегулирующийся рукав.
Вместо того чтобы остановиться, Геннадий, ведомый мужским любопытством в духе «а как это устроено?», потянул сильнее. Он ожидал сопротивления, но шерсть «Изумрудного Бастиона» расставалась с формой с радостным азартом. Папа вошел в раж. Он начал наматывать нить на палец, как будто вытягивал счастливый билет.
Спустя три минуты Геннадий обнаружил, что левая рука у него теперь одета по-летнему — рукав закончился чуть выше локтя. На коленях у него высилась гора кудрявой, подозрительно знакомой пряжи.
— Гена, ты что там делаешь? — спросила из кухни мама, заходя в комнату с тарелкой печенья.
Она застыла. Картина была эпической: её муж сидел в величественном свитере, у которого левый рукав выглядел так, будто его отгрыз очень аккуратный и сытый крокодил. Конец нити всё еще зажат в руке папы.
Геннадий посмотрел на жену глазами кота, который только что уронил ёлку, но еще не понял, что виноват именно он.
— Леночка... понимаешь, я просто хотел поправить... А оно как пойдёт! Оно само, Клянусь! Это какой-то свитер-трансформер!
Елена Петровна поставила печенье на стол. Минуту она молча смотрела на гору изумрудных кудряшек на коленях мужа. Геннадий приготовился к грозе. Он уже начал подбирать аргументы в защиту того, что «асимметрия — это последний писк моды в Милане».
Но тут мама прыснула. Потом еще раз. И, наконец, расхохоталась так, что чуть не уронила вазу.
— Господи, Гена! — сквозь слезы выдавила она. — Я три месяца его вязала, а ты распустил его за три минуты! Ты как тот мальчик из мультика, только вместо клубка сразу муж!
— Я могу попробовать замотать обратно! — предложил папа, пытаясь приладить кудрявую нить к локтю.
— Сиди уж, инженер-конструктор! — мама обняла его, утыкаясь носом в оставшееся плечо. — Завтра довяжу. Будет у тебя свитер с «историей». Но ниточки больше не трогай, ладно? А то я боюсь, что если ты потянешь за низ, то останешься в одних шнурках.
Весь вечер папа сидел в своем полурукаве, гордо именуя его «дизайнерской вентиляцией», а мама, хихикая, крутила нитку обратно в клубок. В доме пахло печеньем, шерстью и тем самым счастьем, которое не боится даже самого длинного «вж-ж-жик».
