— Ларочка, ну зачем ты так рубишь? Муж у тебя хороший, не пьёт, работает. Подумаешь, прислушивается к матери. Многие жёны были бы рады.
— Наверное. Но я не рада.
— Всё из-за ребёнка? Так я же не запрещала! Я только говорила, что время сейчас неудачное.
— Вот именно. Вы говорили. А решать должны были мы.
— Что значит «мы»? Женя мой сын. Я имею право сказать ему, что думаю.
— Сказать — да. Решать — нет.
После этого разговор быстро закончился.
Второй звонок был уже менее ласковым. Галина Павловна заявила, что Лариса «ломает семью из-за упрямства». Лариса выслушала половину и спокойно сказала, что обсуждать развод будет только с мужем. Потом положила трубку.
За несколько дней до того, как они окончательно решили продавать квартиру, Женя попытался устроить ещё один серьёзный разговор. Он пришёл домой раньше Ларисы, приготовил ужин и даже убрал со стола телефон. Раньше такой жест мог бы её растрогать. Теперь она только заметила, что муж очень старается выглядеть человеком, который всё решает сам.
— Я поговорил с мамой, — начал он.
Лариса чуть не рассмеялась.
— Женя, ты понимаешь, насколько это прекрасное начало разговора о том, что ты будешь меньше зависеть от её мнения?
— Не цепляйся к словам. Я сказал ей, чтобы она больше не лезла в тему детей.
— И что она ответила?
— Что вообще-то не лезла. И что ты всё неправильно воспринимаешь.
— А ты что ответил?
Женя помолчал.
— Сказал, что нам надо самим разобраться.
— «Нам» — это кому?
— Мне и тебе, конечно.
— Хорошо. И ты ей прямо сказал, что если мы захотим ребёнка, то не будем спрашивать её разрешения?
— Зачем обязательно такими словами? Можно же нормально общаться.
Лариса отложила вилку. Даже в разговоре, который должен был показать перемены, Женя снова главным считал то, чтобы мать не услышала неприятную формулировку.
— Вот видишь, — сказала она. — Ты всё время защищаешь её от любого дискомфорта. А меня от её вмешательства защищать почему-то не надо.
— Потому что она не желает тебе плохого!
— Да я знаю! В этом и дело. Если бы она желала мне плохого, всё было бы проще. Она уверена, что имеет право решать за нас, потому что любит тебя. А ты уверен, что обязан это право ей давать, потому что она тебя вырастила.
— Что ты хочешь от меня сейчас?
— Уже ничего. Месяц назад я хотела, чтобы ты сказал: «Мы с женой решили». Сейчас я хочу спокойно разойтись.
— То есть вообще шанса нет?
Лариса посмотрела на него и честно попыталась представить, что отменяет подачу заявления, остаётся и ещё раз начинает сначала. Сначала будет две недели тишины. Потом Галина Павловна спросит, когда они приедут на дачу. Потом посоветует, что купить. Потом Женя снова принесёт домой какое-нибудь её мнение. Может, не о ребёнке. О деньгах, ремонте, работе. И Лариса опять будет проверять каждую его фразу: это он сам так думает или уже съездил к матери?
— Нет, Жень, — сказала она. — Я просто тебе больше не верю в этом вопросе.
Он обиделся именно на слово «верю».
— Я тебе не изменял, не врал про деньги, не пропадал ночами. В чём ты мне не веришь?
— В том, что если мы договоримся вдвоём, наша договорённость останется важнее следующего разговора с мамой.
— Это можно исправить.
— Можно. Но исправлять это должен ты, а не я. И не для того, чтобы я осталась. Для себя.
Женя тогда ушёл спать в гостиную раньше обычного. Утром на столе лежала записка от Галины Павловны — она передала через сына список того, что надо купить на дачу к выходным. Лариса посмотрела на листок, потом на Женю. Он молча сложил бумагу пополам и убрал в карман.
Ещё раньше было много маленьких эпизодов, которые по отдельности казались ерундой. Лариса купила новое пальто — Галина Павловна сказала, что цвет непрактичный, и Женя два дня спрашивал, нельзя ли его обменять. Лариса предложила провести Новый год вдвоём в другом городе — мать напомнила, что «семья собирается за одним столом», и поездку перенесли. Даже когда Лариса хотела завести кота, Женя сначала уточнил у матери, не будет ли у будущего ребёнка аллергии на шерсть.
