На следующий день Ирина всё же решила попробовать ещё раз, но уже без Галины Петровны рядом. Дети были в саду и школе, Максим работал из дома до обеда. Она поставила перед ним чашку кофе и села напротив.
— Давай договоримся конкретно. Не «потом», не «посмотрим». Просто конкретно.
— Опять ключ?
— Да, ключ. И время визитов.
Максим отодвинул ноутбук.
— Хорошо. Что ты хочешь?
— Чтобы мама звонила перед приходом. И чтобы не приходила раньше девяти утра и после девяти вечера, если только ничего срочного не случилось.
— А если ей надо что-то занести?
— Позвонить.
— Если мы не слышим?
— Подождать.
— Если дети одни?
— Тогда это как раз тот случай, ради которого запасной ключ и давали.
Максим помолчал, потом недовольно сказал:
— Ты всё это так расписываешь, будто мама какой-то посторонний курьер.
— Нет. Я просто хочу заранее знать, когда человек войдёт ко мне домой.
— К нам домой.
— Именно. К нам. Не к ней.
— И что мне ей теперь сказать? «Мам, Ира установила часы посещения»? Ты представляешь, как это прозвучит?
— Скажи своими словами.
— Она обидится.
— А я, по-твоему, не обижаюсь, когда она открывает мой шкаф и спрашивает, зачем я купила третье платье?
— Она просто разговаривает.
— Она в прошлое воскресенье достала из мусорного ведра упаковку от сыра и спросила, зачем мы берём такой дорогой. Это тоже просто разговор?
Максим поморщился.
— Ну это уже ты преувеличиваешь.
— Я стояла рядом.
— Хорошо, скажу ей, чтобы аккуратнее была.
— Нет, Максим. Не «аккуратнее». Чтобы не приходила без звонка.
Он снова открыл ноутбук.
— Я всё понял.
Но ничего не изменилось.
В субботу Галина Петровна пришла в восемь пятнадцать. На этот раз она решила, что детям нужно «нормально позавтракать», и принесла кастрюлю молочной каши. Ирина как раз обещала Насте блины, тесто уже стояло на столе. Свекровь увидела миску и недовольно поджала губы.
— Сладкое с утра?
— Это блины.
— Я вижу. Потом удивляетесь, что у Лёши зубы лечить надо.
— Галина Петровна, мы были у стоматолога два месяца назад.
— Вот именно. В пять лет уже были.
Она поставила кастрюлю на плиту, потом сама открыла холодильник и начала переставлять продукты, чтобы освободить полку. Ирина стояла рядом и чувствовала, что если сейчас снова промолчит, то потом будет злиться уже на себя.
— Не надо ничего переставлять.
— Я только кастрюлю поставлю.
— Поставьте и всё.
— Да что с тобой сегодня?
— Со мной всё нормально. Я прошу не хозяйничать на моей кухне.
Галина Петровна повернулась к сыну, который сидел за столом с телефоном.
— Максим, ты слышишь, как со мной разговаривают?
Он поднял голову.
— Ира, ну не с утра же.
— А когда? Я вчера с тобой два часа назад это обсуждала?
— Не два часа, а вчера. И мама сейчас ничего плохого не делает.
— Вот поэтому ничего и не меняется. Для тебя каждый отдельный случай — «ничего плохого». Только таких случаев уже сотня.
Настя сидела на табурете и молча водила пальцем по краю кружки. Ирина заметила это и сразу сбавила голос. Ей меньше всего хотелось, чтобы дети привыкли к постоянным разборкам взрослых.
— Давайте не при них, — сказала она.
Галина Петровна фыркнула.
— Конечно. А то ещё услышат, какая у них бабушка ужасная.
— Я этого не говорила.
— А смысл тот же.
Через двадцать минут свекровь ушла, забрав с собой нетронутую кастрюлю. Максим проводил её до лифта, а вернувшись, сразу сказал:
— Довольна?
— Чем?
— Мама ушла обиженная.
— Я не просила её приносить кашу в восемь утра.
— Тебе всё не так. Помогает — плохо. Не поможет — потом первая скажешь, что никому до детей дела нет.
— Я никогда такого не говорила.
— Потому что она всегда помогает!
Ирина посмотрела на блины, которые уже начали подсыхать по краям, и решила спор закончить. В тот день она впервые всерьёз подумала, что вопрос придётся решать не разговорами. Пока у Галины Петровны есть ключ, Максим будет считать её появление свершившимся фактом: раз уже вошла, зачем ругаться? А сама свекровь никогда добровольно не откажется от возможности открыть дверь.
