Поначалу Ирина отвечала спокойно. Потом начала просить звонить. Потом — предупреждать хотя бы сообщением. Галина Петровна соглашалась, но через пару дней всё повторялось.
Максим каждый раз находил оправдание.
— Ну мама такая.
— Она не со зла.
— Ей скучно одной.
— Она нам помогает.
— Тебе что, жалко?
Последняя фраза выводила Ирину из себя больше всего. Жалко ей было не чашку чая и не место на кухне. Ей было тяжело жить в квартире, где она могла проснуться от того, что кто-то уже шуршит пакетами у холодильника. Тяжело было понимать, что в любой момент дверь откроется чужим ключом. И совсем не смешно было несколько раз выскакивать из ванной, на ходу заворачиваясь в халат, потому что свекровь решила прийти пораньше.
В тот день после очередней утренней проверки Ирина снова поговорила с мужем.
— Максим, забери у мамы ключ.
Он как раз застёгивал рубашку перед зеркалом.
— Началось.
— Ничего не началось. Я прошу уже не первый раз.
— И что она сегодня такого сделала?
— Пришла в семь утра без звонка.
— Ну пришла. Принесла котлеты.
— Котлеты можно принести вечером.
— Она ехала рядом.
— В семь утра?
— Ира, не цепляйся.
— Я не цепляюсь. Я хочу утром ходить по собственной квартире в том, в чём мне удобно, а не думать, кто сейчас откроет дверь.
Максим застегнул манжет и посмотрел на неё через зеркало.
— Мама не чужой человек.
— Для тебя — нет. Но это не её квартира.
— Наша.
— Наша с тобой.
— Вот именно. И я дал ей ключ.
— Без моего согласия.
— Когда дал, ты молчала.
— Потому что речь была про запасной ключ на случай, если дети одни или мы потеряем свой. Не про свободный вход в любое время.
Он раздражённо махнул рукой.
— Я опаздываю. Вечером поговорим.
Вечером не поговорили. Максим вернулся уставший, включил футбол и сказал, что не хочет опять слушать одно и то же. На следующий день Галина Петровна не пришла. Ирина уже подумала, что муж всё-таки что-то ей сказал. Но через два дня свекровь появилась в половине одиннадцатого вечера.
Ирина как раз укладывала Лёшу. В прихожей щёлкнул замок, затем раздалось:
— Максим, ты где? Я на минутку!
Лёша сразу сел в кровати.
— Бабушка пришла?
— Спи, — сказала Ирина.
— Я хочу пить.
Она принесла ему воду и вышла. Галина Петровна уже стояла на кухне и открывала шкаф над мойкой.
— Что вы делаете? — спросила Ирина.
— Ищу свою банку.
— Какую банку?
— Стеклянную. Я вам месяц назад холодец приносила.
— Сейчас почти одиннадцать.
— И что?
— Дети спят.
— Я тихо.
В этот момент она закрыла дверцу так, что звякнули стаканы.
— Очень тихо.
— Ира, не начинай.
Максим вышел из комнаты и сразу встал между ними, хотя никто ни на кого не нападал.
— Мам, какая банка?
— Большая, с синей крышкой.
— Я не знаю, где она.
— Конечно не знаешь. Тут вообще ничего не найдёшь. Всё набросано.
Ирина повернулась к мужу.
— Ты сейчас скажешь ей, чтобы она больше не приходила без звонка?
— А что такого произошло?
— Максим, одиннадцатый час.
— Она на минуту.
— Она уже роется в шкафах.
Галина Петровна выпрямилась.
— «Роется»! Можно подумать, я у вас драгоценности ищу. Свою банку хотела забрать.
— Значит, надо было позвонить и спросить, удобно ли нам.
— Я у родного сына должна разрешение просить?
— Чтобы войти в квартиру, где живут ещё четыре человека, — да.
— Четыре? — свекровь усмехнулась. — Ты детей-то сюда не приплетай. Они мне рады.
— Потому что они дети. И они потом час не засыпают после ваших ночных приходов.
Максим повысил голос:
— Всё, Ира! Мама сейчас уйдёт, а ты опять раздуваешь.
— Я раздуваю?
— Да. Потому что нормальный человек не устроил бы из ключа семейную войну.
Ирина посмотрела на мужа и вдруг поняла, что убеждать его бесполезно. Он не слышал саму просьбу. Для него спор был не о двери и не о времени. Любое ограничение для матери он воспринимал как нападение лично на него.
