Ольга закрыла глаза.
Вот он. Тот же самый вопрос.
Не «как мы дошли до этого». Не «что я могу изменить». Не «почему ты больше не хочешь со мной жить».
Куда ему теперь идти.
— Тебе тридцать три года, Сергей. Решай.
— То есть ты реально меня на улицу выставляешь?
— Ты четыре дня живёшь у Лёни. Значит, улица тут ни при чём.
— Он сказал, что больше не может меня держать! У него девушка приезжает!
— Тогда найди работу и сними комнату.
— Быстро ты заговорила!
— Три года готовилась.
Сергей выругался себе под нос, но достаточно громко, чтобы она услышала.
— Вынеси хотя бы вещи.
Ольга открыла внутреннюю дверь, оставив цепочку, и по одной выставила в общий коридор две сумки.
Сергей стоял на площадке небритый, злой и растерянный. Раньше Ольге стало бы его жалко. Она бы впустила, накормила, дала денег и ещё чувствовала бы себя виноватой.
Теперь жалость была, но вместе с ней появилась другая мысль: если впустить его сейчас, завтра всё начнётся сначала.
— Оль, ну давай хотя бы переночую. Завтра что-нибудь решу.
— Нет.
— Ты же понимаешь, что мне некуда идти?
— Ты это понимал четыре дня назад.
— Я думал, ты перебесишься.
— А я не перебесилась.
— И всё? Пять лет коту под хвост?
— Не пять. Хорошие годы у нас тоже были. Просто они закончились.
— Из-за денег?
— Из-за того, что ты решил, что моя жизнь обязана тебя обслуживать.
Он хотел что-то сказать, но Ольга закрыла дверь.
Сергей ещё минут десять звонил, потом ушёл. Сумки исчезли вместе с ним.
Поздно вечером позвонила Тамара Петровна. Ольга долго смотрела на экран и всё-таки ответила.
— Он у тебя был? — спросила мать.
— Был.
— Ты его не пустила?
— Нет.
— Господи…
— Мам, только не начинай снова.
Тамара Петровна помолчала.
— Не буду.
Это было первое «не буду» за весь день, которому Ольга поверила.
Через неделю она окончательно переехала в студию. Пришлось заплатить залог, купить дешёвую сушилку, новый чайник и ещё десяток мелочей, на которые раньше даже не обращала внимания. Денег осталось меньше, чем хотелось.
Сергей несколько раз писал. Сначала злился. Потом просил занять десять тысяч. Потом сообщил, что мать Ольги «разрушила семью своим вмешательством», хотя ещё недавно надеялся именно на её вмешательство.
Ольга не отвечала.
Тамара Петровна тоже звонила реже. В одном из разговоров вдруг сказала:
— Я сегодня старые сапоги выбрасывала. Помнишь мои коричневые, которые я лет десять носила?
— Помню.
— Всё думала тогда, что новые куплю, когда у отца работа появится.
Ольга не стала ничего говорить.
— Так и не купила, — добавила мать. — Потом уже другие времена были.
— Мам…
— Не надо. Я просто сказала.
Они сменили тему.
Развод ещё не был завершён. Сергей всё так же не работал постоянно, перебивался у знакомых и успел дважды попросить Ольгу «не рубить с плеча». Тамара Петровна не признала вслух, что дочь права. Возможно, никогда и не признает.
Ольга тоже не чувствовала себя счастливой только потому, что ушла от мужа. Иногда ей было одиноко. Иногда страшно от денег, от будущего, от мысли, что всё придётся строить заново.
Но по вечерам она приходила в маленькую съёмную студию, открывала холодильник и точно знала: если там мало еды, значит, она сама не успела купить. Если в кошельке лежали деньги, утром они оставались на месте. Никто не спрашивал, почему ужин не готов. Никто не объяснял третий год подряд, что вот-вот найдёт себя.
На подоконнике лежала распечатка с расчётом накоплений на первоначальный взнос.
Сумма пока была смешной.
Зато впервые за много лет она принадлежала только её будущему…
Автор: Психология ужаса/Рассказы
