— Знаешь, что странно, Артём? Ты орёшь про квартиру, а я всё думаю — с чего вдруг. Вчера ещё нормально было.
Он отвёл глаза, потом снова взорвался:
— Нормально?! Да у нас каждый вечер одно и то же — работа, ужин, телевизор! Ты меня душишь!
— Душу? — она усмехнулась, но глаза оставались холодными. — А кто вчера в одиннадцать вечера трубку прикрывал рукой и шептал в коридоре?
Тишина. Артём дёрнул плечом, отвернулся к окну.
— Не начинай.
— Я и не начинаю. Ты начал. С вещей.
За стеной, в соседней комнате, скрипнула половица — там жила свекровь, Валентина Игнатьевна, приехавшая погостить на неделю ещё в понедельник, а застрявшая, судя по всему, надолго. Дверь приоткрылась, показалась голова в бигудях.
— Что за крики? Люди на весь подъезд слышат!
— Мама, не лезь, — бросил Артём, не оборачиваясь.
— Как не лезть, если сын мой в собственном доме на нервах?! — Валентина Игнатьевна выплыла в кухню в халате с драконами, поправила бигуди. — Оленька, ну сколько можно доводить мальчика?
Ольга медленно поставила чашку обратно за стекло серванта. Аккуратно, будто боялась разбить не фарфор, а что-то другое.
— Валентина Игнатьевна, я работаю двенадцать часов, готовлю на троих, стираю на троих. И довожу, значит, я.
— А кто тебя просил столько работать? Сидела бы дома, мужу борщи варила, глядишь, и он бы дома сидел, а не по телефонам шептался!
Артём дёрнулся, будто его ошпарили.
— Мам!
— А что мама? Правду говорю! — она сложила руки на груди с видом победителя, выигравшего главный приз.
Ольга перевела взгляд с одного на другую. Что-то щёлкнуло — не в груди, не в горле, а где-то внутри, будто повернули невидимый ключ.
— Так вы уже вдвоём решили? — тихо спросила она. — Кто первый придумал про манатки — ты, Артём, или мама подсказала?
Молчание было красноречивее любого крика. Артём смотрел в пол, Валентина Игнатьевна поправляла воротник халата, старательно избегая взгляда.
— Ясно, — Ольга кивнула сама себе и достала телефон из кармана фартука. — Тогда собирайте вещи вы. Оба.
— Ты рехнулась?! — Артём шагнул к ней. — Это моя квартира!
— Твоя. — Ольга открыла в телефоне какую-то папку, полистала пальцем. — А это, — она развернула экран к нему, — выписка по кредиту. Твоя доля выплат — сорок процентов. Моя — шестьдесят. Хочешь, покажу переводы за три года?
Артём побледнел. Валентина Игнатьевна перестала поправлять воротник.
— Какие переводы? Ты о чём?
— О том, дорогая свекровь, что ваш сын последний год зарплату почти всю относил куда-то ещё. А я тянула ипотеку одна. И даже знаю, куда относил.
Она нажала на экране ещё раз, развернула другую переписку. Артём метнулся к ней, попытался вырвать телефон, но Ольга спрятала руку за спину.
— Не трогай.
В прихожей повисла звенящая тишина, только сумка так и лежала у батареи — брошенная, никому уже не нужная в эту секунду.
Артём отступил на шаг, будто получил удар в грудь без замаха. Валентина Игнатьевна перестала изображать оскорблённую невинность и медленно опустилась на табурет у стола.
— Что за переписка? — голос её сел, потерял командирские нотки.
Ольга не спешила отвечать. Подошла к окну, отдёрнула занавеску — за стеклом уже темнело, фонарь во дворе мигал через раз, будто сам не решил, светить или нет.
— Артём, помнишь, три месяца назад ты говорил, что премию задержали? А я нашла квитанцию за путёвку в санаторий. На двоих. С формулировкой «командировка».
— Это... это по работе было, — он произнёс это так тихо, что даже сам, кажется, не поверил.
— По работе. Ясно. А номер «Ирина» в твоём телефоне — тоже по работе?
Валентина Игнатьевна дёрнулась, словно её толкнули.
— Какая Ирина?
— Мама, замолчи, — процедил Артём.
— Не замолчу! Ты мне не говорил ни про какую Ирину!
Ольга смотрела на них двоих — сына и мать, вцепившихся друг в друга взглядами, — и чувствовала странное спокойствие, будто наблюдала пьесу со стороны, зная финал заранее.
