— Она сказала неделю назад: «Думаю пустить квартирантов на зиму». Я ответил: «Ну смотри сама». Я не мог представить, что вторая часть плана — поселиться у нас.
— А я могла, — сказала Света. — Потому что она давно считает эту квартиру своей запасной комнатой.
Олег не стал спорить.
На следующий день Лариса Дмитриевна не позвонила. И через день тоже. На третий написала сыну: «Не беспокойся, я жива. Нашла комнату. Тебе же теперь всё равно». Олег ответил коротко: «Мне не всё равно. Но жить у нас без согласия нельзя». Ответа не получил.
История, однако, не закончилась одной поездкой в гостиницу. Лариса Дмитриевна была человеком упрямым и гордым. Расторгать договор с квартирантами она отказалась — отчасти потому, что уже потратила часть аванса, отчасти потому, что признать свою ошибку перед Светой было для неё хуже финансовых потерь. Поэтому сначала жила пять дней в недорогой гостинице, потом сняла комнату у знакомой женщины в соседнем районе.
И именно там впервые столкнулась с тем, что жить на чужой территории — не то же самое, что распоряжаться в квартире сына.
Хозяйка комнаты, Тамара Степановна, была ровесницей Ларисы Дмитриевны и обладала характером не мягче. Она просила выключать телевизор после десяти, не разрешала занимать всю ванную косметикой, запрещала хранить кастрюли на плите и однажды сделала замечание за то, что Лариса Дмитриевна слишком громко разговаривает по телефону.
— Представляешь? — жаловалась она Олегу. — Я ей деньги плачу, а она мне указывает, когда телевизор смотреть.
— Это её квартира, мам.
После этих слов она бросила трубку.
Света же постепенно почувствовала, насколько сильно их жизнь была настроена на ожидание очередного вмешательства. Раньше она автоматически прислушивалась к звонку в дверь. Проверяла, не оставила ли в раковине чашку, если знала, что может приехать свекровь. Прятала рабочие бумаги в спальню, потому что Лариса Дмитриевна любила смотреть, «что там за счета». Даже выходной могла не планировать до конца, потому что в любую минуту Олегу звонила мама с просьбой отвезти её то на рынок, то к подруге, то за тяжёлой упаковкой воды.
После истории с чемоданами Олег стал говорить «нет» чаще.
Сначала ему было тяжело. Он чувствовал себя виноватым. Лариса Дмитриевна умела делать паузы в телефонном разговоре так, что сын сам начинал оправдываться. Но постепенно Олег понял: мать не осталась беспомощной. Она прекрасно договаривалась с квартирантами, нашла комнату, ездила по делам, ходила в поликлинику. Просто рядом с сыном ей было выгодно быть более слабой, чем на самом деле.
Через два месяца срок аренды её квартиры закончился. Квартиранты попросили продлить ещё на полгода, предложив платить немного больше. Лариса Дмитриевна неожиданно согласилась. Не потому, что ей нравилось жить в комнате у Тамары Степановны. А потому, что деньги понравились сильнее неудобства.
Олег, узнав об этом, только спросил:
— И где ты будешь жить дальше?
— Здесь же пока. Тамара ничего, привыкла ко мне.
Света, услышав разговор, не стала комментировать. Ей было достаточно того, что фраза «поживу у вас» больше не прозвучала.
Но отношения матери и сына заметно изменились. Лариса Дмитриевна не простила ему того вечера. Она продолжала звонить, но уже реже. Иногда разговаривала подчеркнуто сухо. На семейном празднике у двоюродной сестры демонстративно рассказала за столом, что «нынешние дети родителей в гостиницу отправляют». Кто-то ей посочувствовал, кто-то сделал вид, что не услышал. Олег впервые не стал оправдываться.
— Мам, ты сдала свою квартиру и без спроса приехала жить к нам, — спокойно напомнил он. — Не надо рассказывать половину истории.
После этого Лариса Дмитриевна ушла с праздника раньше.
Света видела, что Олегу больно. Он любил мать. Несмотря на всю её властность, она действительно много для него сделала: одна подняла после ранней смерти отца, работала в две смены, оплачивала институт, помогла с первым взносом. Но любовь и благодарность, как постепенно понял Олег, не означали пожизненного права
