Гриша, кстати, в эту историю вмешиваться не стал. Однажды Олег написал Марине длинное сообщение о том, что «Гриша всё понял и не претендует». Но для неё это уже ничего не меняло. Речь давно шла не о Грише. Он оказался просто катализатором того, что давно зрело внутри их брака: Олега устраивал дом, где жена должна терпеть всё, что удобно ему и его родне. Марину — больше нет.
Суд тянулся почти восемь месяцев. Не потому, что имущество было огромным, а потому, что Олег до последнего цеплялся. Хотел снизить долю, спорил по машине, пытался представить её уход как «самовольный выезд». Но адвокат Марины оказался жёстким, а сами факты — упрямыми. В итоге квартиру пришлось продать и разделить деньги после погашения остатка ипотеки. Машину тоже реализовали. Олег бесился, называл её мстительной, говорил общим знакомым, что она «развалила семью из-за деревенской родни». Некоторые верили. Некоторые — нет. Марина с удивлением обнаружила, как мало её волнует чужое мнение, когда ты однажды всерьёз испугалась за свою жизнь.
Самым тяжёлым был не суд даже, а время между заседаниями. Олег мог не писать неделю, а потом снова возникал — то с длинным покаянным письмом, то с очередным приступом злобы. Пару раз Марина замечала его машину неподалёку от дома родителей. Один раз он даже подошёл к её отцу на парковке и пытался говорить «по-мужски». Отец, тихий пенсионер-инженер, вернулся тогда домой бледный и сказал лишь:
— Хорошо, что ты от него ушла. Там в глазах пусто.
Эта фраза запомнилась Марине сильнее многих других. Потому что очень точно называла то, что она сама долго не могла сформулировать. У Олега и правда появилась какая-то пустота на месте всего человеческого, когда его привычный мир начал рушиться. Не было раскаяния как понимания боли другого. Была только ярость оттого, что потерял контроль.
Катя и Матвей всё это время оставались рядом. Катя таскала ей еду, если Марина задерживалась после юриста. Матвей однажды без лишних слов поменял замки на её новой съёмной квартире, которую Марина сняла уже после продажи общей недвижимости. Небольшая однушка на другом конце города казалась ей сначала временным убежищем, а потом стала первым пространством за долгое время, где никто не мог появиться без её согласия. Даже тишина в ней сначала пугала, а потом начала лечить.
Когда развод наконец оформили, Марина не чувствовала ни победы, ни радости. Только глубокую усталость и странную пустоту. Будто из тела вынули застрявший осколок, но рана ещё болит. На свою часть денег от квартиры и машины она внесла первоначальный взнос за маленькую студию в строящемся доме и временно продолжила снимать жильё. Это была не блестящая новая жизнь, а просто жизнь без проходного двора, без обязательства быть удобной, без чужих тапок в прихожей.
Об Олеге она потом слышала от общих знакомых. Сначала он жил у товарища, потом на время вернулся к матери в деревню, чем, как говорили, был страшно унижен. Родня, ради которой он так яростно рвал свой брак, быстро разошлась по своим делам. Гриша в город всё-таки перебрался, но не через Олега: устроился на стройку вахтовым способом и с семьёй снимал комнату где-то в общежитии. Мать Олега по-прежнему считала Марину виноватой во всём. А сам Олег, по словам Кати, ходил злой и постаревший, будто искал человека, на которого можно свалить последствия собственного выбора, и не находил.
Однажды, почти через год после той кухонной ссоры, Марина случайно увидела его возле МФЦ. Он стоял в очереди с какими-то бумагами, похудевший, осунувшийся, в той самой привычной куртке, только теперь сидевшей на нём как на чужом. Он тоже её заметил. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом он сделал шаг, будто хотел подойти, но Марина покачала головой. И, к её собственному удивлению, этого оказалось достаточно: он остановился. В его лице было всё то же запоздалое непонимание — как можно было потерять целый брак из-за «какой-то прописки». И именно в этот момент Марина окончательно поняла, что он так ничего и не осознал.
