— Ну а что такого? Временно. Им это нужно. Гриша свой, не чужой. Потом закрепится, снимут что-то или ипотеку потянут.
Марина положила нож на доску. Суп на плите тихо шипел, на окне стучал дождь, а внутри у неё вдруг стало настолько холодно, будто кто-то распахнул настежь дверь на улицу.
— Олег, ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— Ты хочешь прописать в нашей квартире пятерых человек? Пятерых?
— Не хочу, а надо.
— Кому надо?
Он вздохнул, уже начиная раздражаться.
— Не начинай, Марин. Людям нужна помощь.
— Людям? Или твоему брату, который хочет устроиться в городе за наш счёт?
— За какой ваш счёт? При чём тут вообще деньги?
Марина даже не поверила услышанному.
— При том, что если ты прописываешь у нас пятерых человек, это уже не просто «помочь». Это проблемы с коммуналкой, с бумагами, с любыми будущими сделками, с тем, чтобы потом этих людей отсюда выписать. Это вообще решение, которое принимают вместе.
— Я и принимаю. Как глава семьи.
Вот эта фраза у него вылетела привычно, почти механически. Олег нередко прятался за неё, когда хотел окончательно задавить спор. Он считал себя главой семьи не потому, что Марина не работала или сидела у него на шее. Просто так было у него в голове: мужчина решает, женщина может согласиться или посопротивляться, но в итоге решение всё равно за ним.
— Главой семьи? — переспросила Марина. — А я кто? Квартирантка?
— Не утрируй.
— Это ты не утрируй! — голос у неё впервые сорвался вверх. — Мы вместе эту квартиру купили. Вместе платим ипотеку. А ты ставишь меня перед фактом, что сюда ещё и родню свою пропишешь?
Олег уже тоже завёлся. Он отодвинул чашку и встал.
— Да, пропишу. Потому что я не брошу своих в беде. И если тебе это не нравится, можешь собирать свои манатки и ехать куда хочешь.
И вот тут в Марине что-то окончательно лопнуло. Все эти годы терпения, все ночёвки «на два дня», все стиранные после чужих детей простыни, все недосказанные обиды, весь его снисходительный тон, вся привычка решать за неё — всё поднялось разом. Она резко развернулась от столешницы к мужу, в джинсах, рубашке и фартуке, с побелевшими пальцами и глазами, полными ярости.
— О нет, милый мой! Сам собирай свои манатки и проваливай в свою деревню к родне, которую ты постоянно пытаешься прописать в нашей квартире! Мне нафиг не сдались твои родственники тут каждый месяц! Я не для того замуж выходила, чтобы обхаживать чужих мне людей в своём же доме!
Голос у неё звенел так, что даже она сама на секунду оглохла от собственных слов. Олег застыл, будто не сразу осознал, что Марина только что не просто возразила, а опрокинула весь привычный порядок, в котором последнее слово всегда оставалось за ним.
— Что ты несёшь? — выговорил он после паузы.
— Правду несу! Ту самую, которую ты четыре года упорно не слышишь! Мне надоел этот проходной двор! Надоели твои бесконечные тётки, братья, племянники, которые приезжают как к себе домой! Надоело готовить на ораву, стирать за ними, убираться, а потом ещё слушать, какая я бессердечная, если мне всё это не нравится!
— Никто тебя не заставляет им прислуживать, — огрызнулся он.
— Да ну? А кто? Феи? Кто накрывает на стол? Кто моет посуду? Кто терпит, что в выходной у нас дома шестеро чужих людей и никто даже не спрашивает, удобно ли мне?
Олег шагнул к ней.
— Замолчи.
— Нет, теперь ты послушаешь! Ты не помогаешь родне — ты тащишь их в наш дом, потому что боишься показаться плохим для матери и всей своей деревни. Тебе важно, чтобы тебя хвалили, а расплачиваюсь за это я.
Попасть точно в его слабое место было почти опасно. Марина знала это и всё равно сказала. Олег мгновенно изменился в лице. С него будто слетела маска правильного семейного мужика. Осталось только задетое самолюбие и злость мужчины, которого впервые так открыто разоблачили.
— Следи за языком, — процедил он.
— А ты следи за руками и за решениями, которые принимаешь без меня.
Он подошёл ещё ближе.
— Я сказал, хватит.
— А я сказала — никого ты тут не пропишешь.
