Когда они познакомились, Олега в нём как раз и подкупала семейность. После сухих, самоуглублённых мужчин, которые в тридцать лет жили так, будто кроме них в мире никого не существует, Олег казался тёплым, надёжным, понятным. Он часто ездил к матери в деревню, помогал сестре с ремонтом, возил племянников в зоопарк, мог сорваться среди недели, если тётке надо было отвезти мешки с картошкой на рынок. Марина тогда думала: вот человек с корнями, с совестью, не эгоист. Она росла единственным ребёнком в тихой городской семье, где двери дома почти всегда были закрыты, а родственники созванивались по праздникам. В начале отношений шумный клан Олега даже казался ей чем-то живым и настоящим. У него были братья, сёстры, троюродные, двоюродные, крёстные, какие-то дяди из соседних сёл, бесконечные истории про деревню, про общие свадьбы, про то, как «свои всегда выручат». Марина слушала, улыбалась и считала это особенностью большого рода.
После свадьбы выяснилось, что «свои всегда выручат» в переводе на бытовой язык означает: их квартира теперь почти официальный перевалочный пункт для Олеговой родни. Кто-то приехал в город к врачу и переночует одну ночь. Кто-то привёз дочь на поступление и задержится на три дня. Кто-то едет на ярмарку, кто-то на собеседование, кто-то «просто давно хотел выбраться». Особенно часто приезжали те, кто жил в деревнях и посёлках вокруг областного центра. Для них городская квартира Олега была удобной базой. А для Олега — доказательством его значимости. Он любил быть тем самым родственником, к которому можно обратиться. Любил слышать благодарности матери: «Хорошо, что ты в городе, сынок, есть на кого положиться». Любил чувствовать себя главой, опорой, главным удачливым человеком из их ветки рода.
Поначалу Марина терпела искренне. Ей казалось неудобным сразу ставить границы. В конце концов, правда, человеку нужно к врачу — разве жалко? Племянница приезжает на олимпиаду — пусть поживёт. Тётка задержалась из-за автобуса — ну что теперь. Только редкие эпизоды быстро стали привычкой. За первый год брака у них гостили девять человек. За второй — уже не меньше пятнадцати, если считать вместе с детьми. Некоторые ночевали сутки, некоторые трое, а один дальний родственник как-то пробыл почти две недели, потому что «устроился на подработку и ждал зарплату, чтобы снять комнату». Каждый такой визит означал для Марины одно и то же: готовка в удвоенном объёме, уборка за чужими людьми, поиск дополнительных подушек и постельного белья, сдвинутый график, невозможность пройти по дому в футболке, потому что в коридоре то и дело мельтешит чей-то брат, зять или взрослеющий племянник.
Олег проблемы в этом не видел. Более того, он раздражался, если Марина хотя бы осторожно морщилась.
— Ну не чужие же люди, — говорил он. — Переночуют и уедут.
— Олег, они приезжают почти каждый месяц, — отвечала Марина.
— И что? Разве нам от этого хуже?
Она смотрела на разложенные на батарее чужие носки и понимала, что для него вопрос задан искренне. Хуже было именно ей. Олег уходил утром на работу и возвращался поздно, а весь день с гостями оставалась Марина. Если приходились выходные, ему даже нравилась эта деревенская многолюдность: шумный стол, разговоры, смех, запах жареной картошки, все свои. Он сидел во главе стола, с удовольствием рассказывал, как живёт в городе, что у него на работе, как они с Мариной недавно меняли машину. Для него дом наполнялся жизнью. Для Марины — людьми, которые не замечали, что стиральная машина не загружается сама, а кастрюли не моются по доброй воле хозяйки.
Был в Олеге и ещё один слой, который Марина распознала не сразу. Он не просто любил помогать родне. Он был зависим от её оценки. Стоило матери позвонить и сказать: «Олежек, выручи, пожалуйста», — у него менялся голос, спина выпрямлялась, в нём включалась почти рефлекторная готовность спасать. Если кто-то из деревенских родственников намекал, что в городе всё устроено не так-то просто, Олег начинал горячиться, обещать, пристраивать, советовать, приглашать. Он как
