- Знаю. Просто Женя... ну, она по-другому воспитана. Ей казалось, что так принято.
- У всех по-разному.
- Да. Я понял.
Он попрощался. Людмила сидела с телефоном ещё минут десять. Потом встала, открыла окно. Воздух был холодный, октябрьский, с запахом мокрых листьев и выхлопа от трассы. Двор внизу был пустой. Фонарь горел рыжим.
Зимой Женя пришла к Людмиле одна. Без звонка. Позвонила в дверь, стояла на пороге в той же белой куртке, только куртка была уже не белая, а серовато-жёлтая, с пятном на рукаве.
- Можно войти?
- Входи.
Они сели на кухне. Людмила поставила чайник. Женя смотрела в стол. Ногти у неё были накрашены, но лак облупился на трёх пальцах.
- Людмила... Петровна.
- Можно без отчества.
- Людмила. Я хотела извиниться.
- За что?
- За маму. Она не должна была вам звонить. И за Костю. Ну, за то, что мы просили.
Людмила достала чашки. Две. Одна с рисунком подсолнухов, другая белая, со сколом на ручке. Белую она взяла себе.
- Женя, ты мне не должна извиняться.
- Я знаю. Но мне так легче.
Чайник щёлкнул. Людмила залила кипяток, положила пакетики. Запах чая смешался с запахом Жениных духов: всё те же, ванильные, но тише. Как будто флакон почти пустой.
- Мы с Костей нормально живём. Комнату снимаем, денег хватает. Не шикуем, но хватает. Я просто хотела, чтобы вы знали: я не из-за квартиры с ним.
- Я знаю.
- Откуда?
- По торту.
Женя подняла глаза.
- Какому торту?
- «Прага». Ты принесла его в первый раз, когда пришла сюда. Торт был дешёвый и сухой. Но ты его выбрала и несла через весь город. Человек, который женится ради квартиры, не тащит «Прагу» из «Пятёрочки» через три пересадки.
Женя смотрела на неё. Потом опустила голову и засмеялась. Тихо, почти беззвучно. Плечи дрогнули.
- Он был правда сухой.
- Ужасный, - согласилась Людмила.
Они пили чай молча. Было слышно, как за стеной у соседей работает перфоратор: кто-то делал ремонт уже вторую неделю. Людмила привыкла. Женя вздрагивала на каждый удар.
Весной Костя с Женей переехали в съёмную однушку на Октябрьском. Маленькая, с низкими потолками и окном во двор-колодец. Людмила приехала помочь с переездом. Привезла коробку: полотенца, набор тарелок, две кастрюли и мясорубку, которой сама не пользовалась лет семь.
Квартира пахла свежей краской и чужой жизнью. Обои в коридоре были с полосками, бежево-коричневые, из девяностых. Людмила провела пальцем по стене. Бумага вздулась местами, под ней угадывался неровный штукатурный слой.
- Ничего, - сказала она. - Обживётесь.
Костя таскал коробки из машины. Женя расставляла тарелки в шкаф. Тарелки из коробки Людмилы встали на нижнюю полку, Женины, с цветочным узором, на верхнюю. Людмила заметила это и ничего не сказала.
Вечером они втроём сидели на кухне. Кухня была ещё меньше, чем у Людмилы: метров пять, не больше. Стол стоял впритык к подоконнику, и чтобы сесть, нужно было протискиваться боком.
- Тесно, - сказал Костя.
- В тесноте, да не в обиде, - ответила Женя.
- Это точно, - сказала Людмила и подумала, что поговорку эту придумали люди, у которых никогда не было своей трёхкомнатной квартиры.
Летом случилось то, чего Людмила ждала и боялась одновременно. Не разговора про квартиру. Другого.
Костя позвонил в субботу, рано, часов в семь.
- Мам, мы с Женей разводимся.
Она стояла у плиты, помешивала кашу. Ложка остановилась. Каша булькнула.
- Почему?
- Не сошлись. Она хороший человек, мам. Правда. Но мы не сошлись.
- Костя.
- Я знаю, что ты скажешь.
- Ты не знаешь. Я хотела спросить: ты завтракал?
- Нет.
- Приезжай.
Он приехал через два часа. Сел на кухне, на то же место, где сидел год назад, когда просил долю в квартире. Людмила поставила перед ним тарелку с кашей, рядом чашку с чаем. Каша была овсяная, с маслом и щепоткой соли. Так, как он любил в детстве.
Костя ел молча. Людмила сидела напротив и смотрела, как он держит ложку. Левой рукой. Переученный левша, в школе заставляли писать правой, а ложку он так и не переложил.
- Мам, если бы ты тогда дала нам квартиру...
- Не дала бы.
