- Мы не потянем аренду и ипотеку одновременно. Женя нашла вариант. Двушка в Котельниках, вторичка, четыре с половиной миллиона. Нам бы первоначальный взнос.
Людмила налила себе воды из фильтра. Стакан был холодный, скользкий. Она поставила его на стол, не выпив.
- Ты хочешь, чтобы я продала квартиру?
- Нет. Не продала. Разменяла. Или выделила мне долю, и я бы её...
- Нет.
Костя моргнул. Потом ещё раз. Потом откинулся на спинку стула.
- Мам, ты даже не дослушала.
- Я услышала главное. Ты хочешь делить квартиру, на которую я копила одиннадцать лет. В которой ты вырос. В которой потолок до сих пор с трещиной, потому что я выбирала: замазать трещину или отложить тысячу в конверт.
- Я не забываю, сколько ты вложила.
- Тогда не проси меня её делить.
Он встал. Прошёлся по кухне от окна до холодильника и обратно. Четыре шага туда, четыре обратно. Кухня была маленькая: шесть с половиной метров.
- Женя говорит, что это нормальная практика. Родители помогают.
- Родители помогают, когда могут. Я не могу.
- Можешь. Ты не хочешь.
Он сказал это тихо. Не со злостью. С обидой, которая копилась, видимо, не один день. Людмила посмотрела на его руки. Ногти. Кутикула ободрана, указательный палец в заусенце. Она вспомнила, как стригла ему ногти в три года: он сидел на её коленях и тянулся к ножницам, а она отводила его руку и говорила «не трогай, порежешься».
- Костя. Я не буду делить квартиру. Это не обсуждается.
- Тогда мне нечего здесь делать.
Он ушёл. Дверь закрыл аккуратно, без хлопка. Людмила услышала, как лифт поехал вниз. Потом тишина. Она подошла к столу, взяла стакан с водой и выпила его до дна. Вода была тёплая. Фильтр давно пора менять.
Тамара Ивановна позвонила на следующий день. Людмила увидела незнакомый номер, но почему-то сразу поняла, кто это.
- Людмила, здравствуйте. Это мать Жени.
- Я поняла.
- Мне Женя рассказала. Я хотела уточнить: вы принципиально против или просто не разобрались в вопросе?
Людмила села на табуретку. В ухе гудело: то ли связь плохая, то ли давление поднялось.
- Тамара Ивановна, я разобралась.
- Просто они молодые, им нужно начинать. А у вас трёхкомнатная квартира на одного человека.
- На одного. Мой.
- Ну а что, вам три комнаты одной? Зачем?
- Затем, что это мой дом.
Пауза. Людмила слышала, как на том конце что-то шуршит. Наверное, Тамара Ивановна перекладывала телефон из руки в руку.
- Людмила, вы подумайте. Костя ваш сын. Ему тяжело. Женя плачет по вечерам.
- Мне жаль, что Женя плачет. Но квартира останется моей.
- Ну вот вы так сказали и думаете, что правы.
- Я не думаю, что права. Я знаю, что это моё.
Разговор кончился. Людмила положила телефон на стол экраном вниз и долго сидела, глядя на стену. На стене висел календарь за прошлый год. Она забыла его снять. Декабрь, фотография зимнего леса, ёлки в снегу.
Костя не звонил две недели. Людмила тоже не звонила. Она ходила на работу, возвращалась, готовила ужин на одну порцию, мыла посуду, садилась в кресло перед телевизором. Телевизор она включала, но не смотрела. Экран мерцал, голоса что-то говорили, а она думала о Косте.
Не о том, правильно ли поступила. Об этом она не думала ни секунды. Она думала о его лице, когда он сказал «мне нечего здесь делать». О том, как он прошёлся по кухне. Четыре шага. И обратно.
На третью неделю пришло сообщение. «Мам, мы сняли комнату в Люберцах. У Жениной подруги. Временно.» Людмила прочитала и не ответила. Через час написала: «Хорошо. Если нужны продукты, скажи.» Он не ответил.
Осенью Костя позвонил сам. Голос был другой. Не обиженный и не холодный. Усталый.
- Мам, ты как?
- Нормально. А ты?
- Тоже. Работаю. Женя устроилась администратором в салон.
- Хорошо.
Молчание. Людмила слышала, как где-то за его спиной звякнула посуда.
- Мам, я не буду больше про квартиру.
- Ладно.
- Просто хотел сказать. Я не обижаюсь.
Она сжала телефон. Пальцы побелели.
- Я тоже не обижаюсь, Костя. Я никогда не обижалась.
