Мужа у Людмилы не было с девяносто шестого. Ушёл, когда Косте исполнилось четыре. Не к другой женщине, не из-за ссор. Просто ушёл. Сказал: «Не могу больше». Она тогда спросила: «Чего не можешь?» Он не ответил. Забрал куртку с вешалки и закрыл дверь с той стороны. Людмила простояла в коридоре минут пять, глядя на крючок, где только что висела его куртка. Крючок был латунный, в форме листка. Она его потом сняла и выбросила.
Костя вырос тихим. Не замкнутым, а именно тихим: говорил, когда нужно, молчал, когда не нужно. В школе учился ровно, без взлётов и провалов. Учителя писали в характеристиках «спокойный, исполнительный». Людмила читала эти слова и думала: они не знают, какой он на самом деле. Как он смеётся, когда смотрит старые комедии с Луи де Фюнесом. Как подкладывает ей под подушку открытки, нарисованные фломастерами: кривые ромашки, солнце с лучами-палками, надпись «мама ты лутшая».
Он окончил колледж, устроился наладчиком оборудования на завод в Дзержинском. Ездил на электричке, потом пересаживался на автобус. Дорога занимала час сорок в одну сторону. Людмила вставала в пять утра, чтобы собрать ему обед: контейнер с гречкой и котлетой, термос с чаем, яблоко. Костя говорил, что ему двадцать два и он сам может.
- Можешь, - отвечала она. - Но я встаю всё равно.
И это была правда. Она просыпалась в пять независимо от того, нужно ей куда-то или нет. Тело привыкло за двадцать лет ранних смен и уже не спрашивало разрешения.
Женю Костя привёл в феврале. Людмила открыла дверь и увидела девушку в белом пуховике, с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост. Лицо круглое, нос чуть вздёрнут, брови тонкие, прорисованные карандашом. На ногах ботинки на платформе, из-за которых она казалась выше Кости, хотя была ниже сантиметров на десять.
- Мам, это Женя, - сказал Костя. Голос у него был такой, каким он в детстве просил разрешения не идти в школу.
- Здравствуйте, - сказала Женя и протянула пакет. В пакете был торт «Прага» из «Пятёрочки».
Людмила взяла пакет, посторонилась, впустила их в коридор. Пахло духами. Что-то сладкое, ванильное, густое. Запах заполнил прихожую и остался там даже после того, как они прошли на кухню.
Они пили чай. Торт оказался сухим, но Людмила съела кусок целиком и сказала «вкусно». Женя улыбнулась. Костя смотрел то на мать, то на Женю, как будто переводил мяч взглядом на теннисном матче.
- Мы встречаемся четыре месяца, - сказал он.
- Пять, - поправила Женя.
- Пять. Да.
Людмила кивнула. Промолчала. Встала, включила чайник заново, хотя вода ещё не остыла.
Через три месяца они поженились. Расписались в Люберецком загсе, без банкета, без колец на подушечке, без фотографа. Людмила надела тёмно-синее платье, которое покупала на выпускной Кости. Платье было ей велико в плечах, но она затянула пояс и решила, что сойдёт.
После загса поехали в ресторан на Октябрьском проспекте. Людмила сидела напротив Жениной матери, Тамары Ивановны. Женщина лет пятидесяти пяти, крупная, с короткой стрижкой и тяжёлыми серьгами, которые оттягивали мочки. Она много говорила, громко смеялась, трижды за вечер поднимала тост «за молодых» и дважды «за квартирный вопрос».
Людмила запомнила именно это: «за квартирный вопрос». Тамара Ивановна произнесла эти слова, подняв бокал с шампанским, и посмотрела прямо на Людмилу. Не зло. Не с вызовом. С ожиданием.
Вечером, когда все разъехались, Людмила сняла платье, повесила на плечики и стояла в комнате в комбинации. Ноги гудели. Она не стала ставить таз с водой. Просто легла и уставилась в потолок.
Потолок был белый, с мелкой трещиной в углу. Трещина появилась ещё в первый год после покупки квартиры. Людмила собиралась её заделать. Десять лет собиралась.
Разговор случился в июне. Костя пришёл один, без Жени. Сел на кухне, положил руки на стол ладонями вниз. Людмила заметила, что ногти у него обкусаны до мяса. Раньше он так не делал.
- Мам, нам надо поговорить.
- Говори.
- Мы с Женей хотим жить отдельно.
- Снимайте квартиру.
