— Полосы, — повторил он с кривой усмешкой. — Хорошо вам говорить про полосы, когда у вас всё стабильно. А я привык быть тем, кто решает вопросы, кто приносит домой достаток. А теперь что?
— Тимофей, — тихо сказала Катя, наклонившись к нему. — Давай не сегодня. У нас гости, пожалуйста.
Её тихая просьба будто щёлкнула в нём каким-то рычагом.
— А что, правды боишься? — громко произнёс он, и за столом стало тише. — Все же видят, как оно сейчас. Ты зарабатываешь больше меня, да ещё и с запасом. Я это признаю. Только вот что я тебе скажу...
— Тимофей, не надо, — она уже не шептала, голос сорвался.
Но он был будто в отдельном пространстве, куда её слова не долетали.
— ...ты можешь зарабатывать сколько угодно, — продолжил он, и в комнате повисла плотная, звенящая тишина, — но как женщина ты так и не состоялась. Детей у нас нет. И это тоже правда, о которой все стесняются говорить.
Несколько секунд никто не двигался. Кто-то из гостей уставился в свою тарелку, кто-то нервно кашлянул. Катина подруга прикрыла рот ладонью. А сама Катя сидела неподвижно, будто из неё выпустили весь воздух разом.
Потом что-то в ней прорвалось.
Она поднялась так резко, что стул с грохотом отъехал назад, задела край стола, и один из бокалов опрокинулся — вино растеклось тёмным пятном по белой ткани, будто рана.
— Ты об этом решил всем рассказать?! — крикнула она, и голос дрожал так сильно, что почти срывался на визг. — Ты жалок! Ты ничтожество, если считаешь, что так сделать было можно!
Она не стала дожидаться ответа. Развернулась и почти выбежала из комнаты, чувствуя на спине десятки взглядов. Ей было всё равно. Единственное, чего она хотела в ту секунду — оказаться как можно дальше от этого стола, от голоса, который только что произнёс то, что нельзя было произносить никогда, ни при каких обстоятельствах, и уж тем более при чужих людях.
Чтобы понять, как они дошли до этого вечера, нужно вернуться назад, туда, где всё начиналось совсем иначе.
Тимофей и Катя познакомились в те годы, когда у него дела шли действительно хорошо. Он умел находить возможности там, где другие видели тупики, умел договариваться, рисковать вовремя. Коллеги его уважали, партнёры доверяли, а сам он держался с уверенностью человека, который точно знает, чего хочет от жизни.
Катя тогда только начинала свой путь — работала много, но получала немного, и Тимофей, глядя на её усталость после долгих смен, однажды сказал:
— Зачем тебе это? Оставь работу. Занимайся домом, собой, чем захочешь. Я зарабатываю достаточно на двоих, и даже больше.
Она отказалась — не хотела зависеть, хотела строить что-то своё. Но помнила эти слова с теплом: за ними стояла забота, желание оградить её от трудностей.
Прошло время, и всё изменилось так постепенно, что уловить момент перелома было почти невозможно. Сначала — один неудачный проект, потом ещё один. Партнёры, которым он доверял, подвели. Рынок, в котором он привык быть уверенным, начал вести себя непредсказуемо. Тимофей, привыкший быть тем, кто наверху, вдруг оказался в положении человека, который снова и снова начинает сначала.
А Катя, наоборот, набирала обороты. Её труд наконец начал приносить плоды — она росла в профессии, к ней стали прислушиваться, доверять серьёзные задачи. Постепенно её доход перерос доход мужа, а потом обогнал его настолько, что сравнивать стало почти неловко.
Ей это не приносило радости в том смысле, в каком могло бы. Она видела, как меняется муж — как уходит из его голоса прежняя уверенность, как появляется раздражительность, которой раньше не было. Он стал резче в мелочах, чаще срывался на пустяках, всё чаще повторял одну и ту же фразу, ставшую для него будто заклинанием:
— Мне сейчас просто не везёт.
Катя пыталась поддерживать его теми словами, которые, как ей казалось, могли помочь.
— Это временно, — говорила она. — У всех бывают такие периоды. Ты найдёшь новый путь, я уверена.
