С лета. Июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь. Семь месяцев. Они за это время виделись раз двенадцать. Были на дне рождения у Полины. Ходили вместе в театр. Женя приезжала к ним на дачу в сентябре, ела её пирог с яблоками и хвалила корочку.
- Ты ела мой пирог, - сказала Ирина.
- Что?
- В сентябре. Ты приехала на дачу. Ела мой пирог. И знала.
Женя потёрла переносицу. Этот жест Ирина знала двадцать лет: так Женя делала, когда не находила слов. В институте, когда завалила экзамен. На свадьбе Ирины, когда произносила тост и расплакалась. Сейчас.
- Я не знала, как сказать.
- Открыть рот. Произнести слова.
- Ир, ты не понимаешь. Я думала, может, это пройдёт. Может, он сам бросит. Я не хотела тебе делать больно.
- А сейчас мне не больно?
Женя молчала. За соседним столом девушка смеялась в телефон, и этот смех звучал как из другого мира.
- Откуда ты узнала? - спросила Ирина.
- Увидела их. Случайно. В августе, возле торгового центра на Тверской. Они шли рядом, и он держал её за руку.
Держал за руку. Костя никогда не держал Ирину за руку на улице. Говорил, что это неудобно, руки потеют. Тринадцать лет брака, и ни разу.
- Ты могла позвонить мне в тот же вечер.
- Я позвонила ему.
Ирина моргнула. Потом ещё раз.
- Ты позвонила Косте?
- Да. Я сказала ему, что видела. Сказала, что если он не прекратит, я расскажу тебе сама.
- И что он?
- Он сказал, что это не то, что я думаю. Что они просто коллеги. Что я всё неправильно поняла.
- А ты поверила.
- Нет. Но я подумала, что если скажу тебе, ты уйдёшь от него. А Полина... Мне казалось, что ради Полины можно подождать. Что он одумается.
Ирина встала. Надела пальто. Шарф. Перчатки. Левую, потом правую. Каждое движение отдельное, как будто она собирала себя по частям.
- Ир, подожди.
- Ты решала за меня. Семь месяцев. Ты решала, что мне знать, а что нет. Как будто я ребёнок.
- Я хотела как лучше.
- Все всегда хотят как лучше.
Она вышла из кофейни и пошла по переулку, не оглядываясь. Холод обжёг щёки. Пальцы в перчатках дрожали, но не от мороза.
Дома было тихо. Полина у бабушки до вечера, Костя ещё не вернулся. Ирина разделась, прошла на кухню, включила свет. Всё было как всегда: посуда в сушилке, крошки на столе, магнитик с Крита на холодильнике. Они купили его три года назад, в последний совместный отпуск. После Крита никуда не ездили: то денег нет, то Полина болеет, то Костя «завален работой».
Она достала блокнот. Обычный, в клетку, из которого вырывала листочки для списка продуктов.
Села за стол и начала писать. Не план. Не обвинения. Просто факты, как она их видела.
Алёна. С лета. Сто сорок семь сообщений. «Скучаю. Завтра?» Спортзал, к Лёхе. Левый поворот вместо правого.
Женя. Знала с августа. Видела их на Тверской. Позвонила ему, не мне. Семь месяцев. Пирог. Театр. День рождения Полины.
Она перечитала написанное. Почерк был ровный, спокойный. Как конспект на лекции.
Ирина закрыла блокнот и убрала его в ящик стола, под стопку квитанций. Потом открыла ноутбук и набрала в поисковике: «адвокат по семейным делам, консультация».
Адвоката звали Тамара Викторовна. Кабинет на Маросейке, третий этаж, без лифта. Ирина поднялась по лестнице и чуть задохнулась: не от подъёма, а от запаха. Старый дом пах деревом и чем-то сладким, как сушёные яблоки.
Тамара Викторовна оказалась женщиной лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и крупными серьгами из бирюзы. На столе стоял стакан с карандашами и фотография кота.
- Рассказывайте, - сказала она. Голос был низкий, спокойный, как у ведущей ночного радио.
Ирина рассказала. Всё: переписку, Женю, «спортзал», левый поворот. Тамара Викторовна слушала, не перебивая. Только один раз кивнула, когда Ирина сказала про Полину.
- Дочери десять?
- Почти одиннадцать.
- Квартира чья?
- Моя. От бабушки. Мы там прописаны все трое, но собственность моя.
- Это упрощает. Имущество нажитое есть совместное?
- Машина. И дача, мы её вместе покупали. Оформлена на него.
- Будем разбираться. Вы хотите развод или пока думаете?
