- Это больнее всего, - сказала Зина. - Не то, что он ко мне стал как к мебели. А то, что Глеб привык.
Галина Петровна встала, подошла к окну. Стояла спиной к Зине и смотрела во двор. Там качались берёзы, голые ещё, апрельские. Ветер трепал ветки, и тени от них ложились на асфальт рваными полосами.
- Ты думаешь, я буду его защищать, - сказала она, не оборачиваясь.
- Я не знаю, чего думаю. Просто хотела, чтобы вы знали. Не от него. От меня.
Галина Петровна повернулась. Лицо у неё было спокойным, но глаза блестели. Она не плакала. Просто блестели.
- Зина, я его вырастила. Я знаю, какой он.
Эти слова повисли в воздухе, как запах горелого масла, который не выветривается, сколько ни проветривай. Зина не ожидала их. Она готовилась к обороне. Выстроила аргументы, собрала доказательства, мысленно прорепетировала каждый ответ на каждое возможное обвинение. А свекровь просто сказала: я знаю.
- Он в отца, - продолжила Галина Петровна. - Геннадий был такой же. Тихий, вежливый, правильный на людях. А дома как стена.
Она вернулась к столу, села. Провела пальцем по краю блюдца.
- Я тридцать четыре года прожила с этой стеной. Думала, если буду стараться, она разрушится. Готовила, стирала, терпела. Растила Костю одна, хотя муж жил в соседней комнате. Знаешь, что самое страшное?
- Что?
- Что я так и не разрушила. Геннадий умер три года назад. Стена осталась.
Зина не знала этого. Точнее, знала факты: свёкор умер от инсульта, Галина Петровна осталась одна в двухкомнатной квартире на Первомайской. Костя ездил к ней раз в месяц, иногда реже. Привозил продукты, оставлял деньги на столе, пил чай и уезжал.
Но Зина не знала, что Галина Петровна тоже жила с этим расстоянием. Что оно передалось по наследству, как цвет глаз или привычка сутулиться.
- Я не хочу, чтобы Глеб вырос таким, - сказала Зина.
И вот тут Галина Петровна заплакала. Без звука. Слёзы просто потекли по щекам, она не вытирала их. Сидела прямо, руки на столе, и плакала.
Зина протянула ей салфетку. Свекровь взяла, но не воспользовалась. Сжала в кулаке и держала.
- Я тоже не хотела, - сказала она наконец. - Не получилось.
Чайник остыл. Зина встала, чтобы подогреть воду. И пока стояла спиной к свекрови, услышала:
- Я буду на твоей стороне.
Костя пришёл в семь. Открыл дверь, разулся, повесил куртку. Всё как обычно. Зина слышала каждый звук из кухни: звяк ключей, шорох ткани, два шага по коридору. Он заглянул на кухню и замер.
- Мам? Ты чего здесь?
Галина Петровна сидела на том же месте, в той же бордовой кофте. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем. Зина стояла у плиты, хотя ничего не готовила.
- Сядь, - сказала Галина Петровна.
- Что случилось?
- Сядь, Костя.
Он сел. Машинально потянулся к телефону в кармане, но не достал. Посмотрел на Зину, потом на мать. Потом снова на Зину.
- Зин, что происходит?
- Я подаю на развод, - сказала она.
Тишина. Холодильник гудел. Кран на кухне подтекал: кап, кап, кап. Зина давно просила починить. Костя обещал.
- Что? - сказал он. Не крикнул. Сказал. Ровно, как будто она сообщила о пробке на дороге.
- Я подаю на развод, - повторила Зина. - И я хочу, чтобы мы поговорили об этом. Втроём.
Костя перевёл взгляд на мать.
- Ты знала?
- Да.
- И ты приехала... зачем?
- Послушать.
Он откинулся на стуле. Провёл ладонью по лицу, снизу вверх, будто снимая маску. Зина видела это движение тысячу раз. Так он делал, когда не знал, что сказать.
- Зин, ну это же ерунда какая-то. Мы же нормально живём.
- Нормально, - повторила она.
- Ну да. Квартира есть, Глеб в школе, никто никого не бьёт, не пьёт. Что не так-то?
И вот здесь Зина поняла, почему позвала свекровь. Не для поддержки. Не для свидетельства. А потому что Галина Петровна была единственным человеком, который мог сказать Косте то, что он не услышал бы от жены.
- Костя, - сказала Галина Петровна. - Ты сейчас сказал то же самое, что говорил твой отец. Слово в слово.
Он дёрнулся. Зина увидела, как напряглись мышцы на его шее.
- Причём тут отец?
