В пакете, как она потом увидела, был торт. Медовик из кулинарии у метро. Триста девяносто рублей, она знала цену.
В субботу приехала Галина Петровна. Привезла мёд, как обещала. Литровая банка, перевязанная резинкой, с наклейкой «Липовый. Тамбов».
Ирина открыла дверь и увидела свекровь: невысокая, метр пятьдесят восемь, сухие руки с выступающими венами, короткие седые волосы, уложенные феном. Бирюзовый шарф поверх серого пальто. Всегда бирюзовый, сколько Ирина её помнила.
- Ирочка.
Она зашла, сняла ботинки, аккуратно поставила их у стены. Лёшка выбежал из комнаты.
- Бабуля!
- Лёшенька, ты вырос! Иди сюда.
Она обняла его, и Ирина увидела, как свекровь прижала ладонь к его затылку. Нежно. Но не так, как обнимают внука. Так обнимают, когда тревожатся.
Костя был дома, но в комнате. Не вышел.
- Кость, мама приехала! - крикнула Ирина.
Он появился через минуту. Поцеловал мать в щёку, быстро. Галина Петровна посмотрела на него, потом на Ирину. Ничего не сказала, но Ирина видела: свекровь всё поняла.
Они пили чай на кухне. Лёшка ел мёд ложкой прямо из банки, и Ирина не останавливала, хотя обычно останавливала.
- Галина Петровна, - начала Ирина.
- Ирочка, давай без отчества. Девять лет уже.
- Галина Петровна, - повторила она, и свекровь не стала настаивать.
- Вы знаете, что никакого ремонта нет?
Лёшка поднял голову от банки. Ирина посмотрела на него.
- Лёш, иди к себе. Мультик посмотри.
- Какой?
- Любой.
Он ушёл. Слышно было, как щёлкнул планшет.
Галина Петровна сидела прямо, ложечка замерла на полпути к блюдцу. Костя смотрел в стол. На клеёнке были мелкие подсолнухи, жёлтые на белом.
- Я знаю, - тихо сказала свекровь.
- Что вы знаете?
- Он мне позвонил. Вчера. Рассказал.
Ирина повернулась к Косте. Он всё ещё смотрел в стол.
- Всё рассказал? - спросила она.
- Про ставки, - кивнула Галина Петровна. - Про Серёгу. Про долг.
Свекровь положила ложечку на блюдце. Звук был тонкий, металлический.
- Ирочка. Я не буду его защищать. Он взрослый мужик, а повёл себя как мальчишка. Деньги мне не нужны обратно. Мне нужно, чтобы вы разобрались.
- Мам, - начал Костя.
- Помолчи, - сказала Галина Петровна, и он замолчал.
Ирина смотрела на свекровь. Та сидела с прямой спиной, руки на коленях, подбородок чуть приподнят. И в этот момент Ирина вспомнила свою мать. Которая тоже сидела вот так на кухне, двадцать четыре года назад, и тоже не знала, что делать с мужчиной, который оказался не тем, кем казался.
После отъезда Галины Петровны они молчали весь вечер. Лёшка лёг в девять, и квартира затихла. Только холодильник гудел на кухне, ровно, монотонно, как всегда.
Ирина сидела на кухне, Костя стоял в дверном проёме. Свет горел только над плитой, маленькая лампочка под вытяжкой, и его лицо было наполовину в тени.
- Ир, скажи что-нибудь.
- Что ты хочешь услышать?
- Не знаю. Что угодно. Ругайся. Кричи.
- Я не буду кричать.
Она встала, подошла к раковине и включила воду. Помыла кружку, из которой пила свекровь. Белую, с синим ободком. Поставила сушиться.
- Ты знаешь, что меня бесит больше всего? - спросила она, не оборачиваясь.
- Деньги?
- Нет. Не деньги.
Вода текла по пальцам, тёплая. Она закрутила кран.
- Ты пошёл к своей матери и сказал ей, что мы решили вместе. Ты впутал меня в ложь, не спросив. Ты сделал меня частью обмана, которого я не выбирала.
Он молчал. Она повернулась.
- Деньги можно заработать. Долги можно закрыть. Но ты принял решение за меня. Два раза. Когда взял в долг у Серёги. И когда соврал матери.
Костя прислонился к косяку и потёр глаза ладонью. Пальцы чуть дрожали, она заметила.
- Я боялся, - сказал он.
- Чего?
- Что ты уйдёшь.
Она хотела сказать: а ты подумал, что теперь у меня причин больше? Но не сказала. Это было бы жестоко, а она не хотела жестокости. Она хотела правды.
- Ты проигрывал деньги, пока я экономила на куртке сыну, - произнесла она ровно. - Ты делал ставки, пока я считала, хватит ли нам на продукты до зарплаты. И ты молчал. Месяцами.
- Я знаю.
- Знать мало.
