— Фёдор Иванович, царствие ему, копил тут всю жизнь. На чёрный день, говорил. Я после его смерти ни разу не открывала.
Она высыпала содержимое на стол — облигации какие-то, старые сберкнижки, пожелтевшие квитанции.
— Мама, зачем вы это сейчас... — начал Андрей.
— А затем, что раз вы решили, что я тут одна доживаю никому не нужная, — она перебила его, — то и я решу, кому что достанется. Пока сама жива.
Она разложила бумаги ровным рядом, будто раскладывала пасьянс.
— Я в среду была у нотариуса. Не для доверенности — для завещания.
Ирина и Андрей переглянулись.
— И знаешь что, Ирочка, я там записала так: квартира — Андрею. Но с условием. Формулировка называется — право пожизненного проживания.
— Это как? — не понял Андрей.
— А так, что квартиру ты получишь, сынок, только через право пожизненного проживания третьего лица. Не меня — я к тому времени уже, даст бог, свою жизнь проживу спокойно. А Никитки.
Ирина побледнела ещё сильнее, если это было возможно.
— То есть... даже когда мы получим квартиру, мы не сможем её продать?
— Не сможете. Пока внук совершеннолетия не достигнет и сам не решит, что с ней делать. Я, знаете ли, вчера всю ночь думала. И поняла — не вам с Андреем квартиру оставлять боязно. Боязно, что вы её тут же продадите, а Никитку по съёмным углам таскать будете дальше, только уже с деньгами в кармане, которые за полгода растают.
Андрей опустился на табуретку, обхватил голову руками.
— Мама, но это... это же нам не доверие вообще, получается.
— Доверие, Андрюша, оно ведь заслуживается. А не бумажкой подсовывается втихаря, пока я на кухне чай завариваю.
Она посмотрела на generalную доверенность, так и лежавшую неподписанной на краю стола, взяла её двумя пальцами и разорвала пополам. Потом ещё раз.
— Вот вам мой ответ. А насчёт переезда — подумаю. Но переезжать буду, когда сама решу и на своих условиях. Не потому что меня продавили, а потому что захочу быть ближе к внуку.
Ирина стояла у окна, глядя на разорванные клочки бумаги на столе. Молчала долго — так долго, что кран на кухне успел прокапать, наверное, раз двадцать.
— Валентина Сергеевна, — сказала она наконец, и голос у неё был совсем другой, без прежнего напора. — А если я вам скажу правду? Всю?
Свекровь молча ждала, скрестив руки на переднике.
— Мы не просто так квартиру хотим. У нас долг. Андрей взял кредит на машину два года назад, я не знала тогда, он от меня скрывал. Сейчас платить нечем, банк звонит каждый день. Я думала — продадим квартиру, закроем долг, и заживём спокойно.
Андрей вскинул голову.
— Ира, зачем ты...
— Затем что хватит врать! — она повысила голос, но тут же осеклась, взглянула на Никитку, который в этот момент как раз показался в дверях с рюкзаком, вернувшись из школы.
Мальчик замер на пороге, переводя взгляд с матери на отца, потом на бабушку.
— Бабуль, а что случилось? Тут прямо как в кино.
Валентина Сергеевна улыбнулась ему — впервые за весь этот тяжёлый день.
— Ничего, солнышко, взрослые разговоры. Иди руки помой, я блины пожарила.
Когда мальчик убежал на кухню, она повернулась к Андрею.
— Кредит, значит. Почему сразу не сказал?
— Стыдно было, мам. Думал, сам разберусь.
— Сам, — она покачала головой, но уже без прежней жёсткости. — Вот что, Андрюша. Кредит — это не повод продавать крышу над головой сына. Это повод сесть и посчитать вместе, без обмана. У меня накопления есть, небольшие, но часть долга закрыть смогу. Остальное — работать будете, вдвоём. Через это все проходят.
Ирина всхлипнула, но не от обиды — впервые за весь разговор в её глазах стояли не злые слёзы.
— Простите меня. За доверенность, за агентство это дурацкое.
— Прощу, — Валентина Сергеевна взяла с подоконника горшок с геранью, поставила его ровнее. — Только чтобы больше без разговора со мной решения не принимали. Я, может, и старая, но не глупая.
Она посмотрела на разорванные клочки доверенности на столе, аккуратно смела их в ладонь и выбросила в мусорное ведро.
