От этой мысли пальцы сжались в кулаки. Она разжала их по одному, медленно, глядя на свои ногти. Лак облупился на безымянном пальце. Она не красила ногти уже месяц.
Автобус качнулся на повороте, и банка с огурцами стукнула в стенку сумки глухим, плотным звуком.
Галина достала телефон и открыла переписку с Костей. Последнее сообщение: «Завтра.» Отправлено ею. Прочитано им. Без ответа.
Она пролистала выше. Месяцы их переписки уместились в одну прокрутку экрана. «Купи молоко.» «Лёвка не звонил?» «Задержусь.» «Ок.» «Доехала?» «Да.» Десять слов в день. Иногда пять. Иногда ноль.
Вот он, весь их последний год: «задержусь», «ок», тишина.
Она открыла дверь своим ключом. Ключи были запасные, из маминого серванта, тяжёлые, с брелоком-матрёшкой, который Лёвка подарил бабушке в первом классе.
В прихожей пахло иначе. Не плохо. Просто иначе. Другой кондиционер для белья или другой шампунь, или просто за неделю воздух в квартире сменился, как меняется вода в аквариуме.
Она сняла обувь, прошла в кухню и остановилась.
На столе стояли две чашки. Две. Одна его, синяя, с надписью «Boss». Вторая чужая. Белая, без рисунка, чуть меньше. Галина никогда её не видела.
Она стояла и смотрела на эту чашку. Белую, обычную, ничем не примечательную чашку, из которой кто-то пил чай на её кухне, за её столом, может быть, утром, может быть, вчера. И Костя даже не убрал. Не вымыл. Не спрятал.
А может, не посчитал нужным.
В груди что-то дрогнуло. Не боль, не злость. Что-то другое. Будто последний кирпич встал на место в стене, которую она строила одиннадцать дней.
Костя вышел из комнаты. Он был в домашних штанах и серой футболке, небритый, с тёмными кругами под глазами. Ему тридцать девять, но сейчас он выглядел на все пятьдесят. Или это она впервые за долгое время посмотрела на него без привычки.
- Привет, - сказал он.
- Привет.
Он увидел, куда она смотрит. На чашку. Белую чашку на столе.
- Это…
- Я поняла.
- Галь.
- Она была здесь.
- Один раз.
- В нашей квартире.
- Да.
Он сел на стул. Тот самый, левый, у стены. Его стул. Руки положил на стол, пальцы переплёл. Костяшки побелели.
- Я не хотел, чтобы так.
- Как ты хотел?
- Не знаю. По-другому.
- По-другому это как, Костя? Ты привёл её сюда. В квартиру, где живёт твой сын. Где я двенадцать лет мыла полы. Где наши фотографии висят в коридоре.
Он молчал.
- Ты хоть снял фотографии? - спросила она, и голос дрогнул впервые за весь разговор.
- Нет.
- То есть она видела наше свадебное фото и всё равно пришла.
- Галя, пожалуйста.
- Что «пожалуйста»?
Она не кричала. Говорила тихо, и от этого было страшнее. Она сама это чувствовала: как слова выходят ровные, плотные, каждый на своём месте, а внутри всё трясётся.
Они просидели на кухне два часа. За окном стемнело. Галина не включала свет, и они говорили в сумерках, в синеватом свете от окна, и тени ложились на стены длинными полосами.
Он рассказал про Риту. Тридцать один год, из Воронежа, приехала в Москву четыре года назад. Снимает квартиру в Бирюлёво. Работает в бухгалтерии.
- Она знает про меня?
- Знает.
- И ей всё равно?
- Она говорит, что не претендует.
Галина усмехнулась. Горькая, кривая усмешка, от которой свело скулы.
- Не претендует. Она уже в моей квартире чай пила.
Костя потёр переносицу большим и указательным пальцем. Жест, который она знала двенадцать лет. Он делал так, когда не знал, что говорить.
- Почему? - спросила Галина. Главный вопрос. Простой и невозможный.
- Потому что я устал.
- От чего?
- От всего. От ощущения, что я всё делаю неправильно. Что я всегда виноват. Что мне нельзя просто прийти домой и быть.
- Ты мог мне это сказать.
- Я пытался.
- Когда?
- Год назад. Два года назад. Ты сказала, что я выдумываю. Что у нас нормальная семья и нечего раскачивать лодку.
Галина замерла. Потому что вспомнила. Тот разговор, когда он сел рядом на диване и начал что-то про «нам надо поговорить», а она отмахнулась, потому что устала после работы и не хотела слышать очередные жалобы.
Она отмахнулась.
