- Галя, я правда не знаю. Мне с ней легко. С тобой мне давно нелегко.
Часы-ходики тикали. Галина закрыла глаза.
- Мне с тобой тоже нелегко, - сказала она. - Но я не пошла искать лёгкое.
Он ничего не ответил. Она повесила трубку.
Ночью она не спала. Лежала в бывшей своей комнате, на диване, который помнил её пятнадцатилетнюю, и смотрела в потолок. Трещин тут не было. Мама штукатурила три года назад, позвала мастера, всё было ровное, гладкое, белое.
Мысли не были ровными. Они метались, как кошка в закрытой комнате, из угла в угол.
Полгода. Сто восемьдесят дней, плюс-минус. Все эти месяцы она жарила ему котлеты, стирала его рубашки, засыпала рядом с ним, а он думал о женщине по имени Рита из соседнего отдела. О женщине, с которой легко.
А с ней, выходит, тяжело. С ней, которая за двенадцать лет ни разу не устроила скандал на пустом месте, которая работала, тянула дом, возила Лёвку на секции и к врачам, которая каждый август делала заготовки, хотя ненавидела стоять у плиты в жару.
Тяжело.
Она повернулась на бок. Подушка пахла лавандой. Мамин порошок.
А может, правда тяжело. Может, они оба устали так, что перестали замечать друг друга. Она приходила с работы и включала сериал. Он приходил и уходил в телефон. Ужин в тишине. Два человека в одной квартире, каждый в своём коконе.
Когда они в последний раз разговаривали? Не про Лёвку, не про деньги, не про «купи хлеб». Просто разговаривали.
Она не помнила.
Утром позвонила подруга. Людмила, сорок один год, разведена, двое детей, голос резкий и быстрый, как скоростной поезд.
- Ты чего в Подольске?
- Откуда знаешь?
- Костя звонил Серёже. Серёжа сказал мне.
Серёжа, бывший муж Людмилы. Они с Костей дружили. Мир тесный, как эта кухня.
- Что Костя сказал?
- Что ты уехала к маме подумать. Что он не понимает, что происходит.
Галина засмеялась. Коротко, без радости.
- Он не понимает.
- Галь, что случилось?
- У него женщина.
- Как?
- Полгода. Коллега. Рита.
Людмила замолчала. В трубке был слышен детский крик и звук льющейся воды.
- Ты ему сказала, что знаешь?
- Вчера.
- И что он?
- Сказал, что с ней легко.
- Козёл, - сказала Людмила. - Прости, но козёл. С ней легко. А ты ему двенадцать лет котлеты жаришь.
- Люд.
- Что?
- Не помогает.
- Я знаю. Прости. Приезжай ко мне, если хочешь. Или хочешь, я к тебе?
- Нет. Я тут пока.
Она положила трубку и посмотрела на мамину кухню. Солнце пробивалось через тюль и ложилось на стол тёплыми пятнами. Пыль плавала в воздухе, медленная, золотая. Было тихо. Было почти красиво.
На шестой день Костя позвонил сам.
- Галя, нам надо поговорить.
- Мы говорим.
- Не по телефону. Нормально.
- Нормально это как?
- Приезжай домой. Или я приеду.
Она подумала. Мама в соседней комнате вязала, спицы постукивали.
- Не надо сюда. Я приеду.
- Когда?
- Завтра.
Она нажала отбой и сидела минуту, две, пять. Потом встала и пошла собирать сумку. Тех же вещей стало почему-то больше: мама положила банку огурцов, пакет с пирожками и шерстяные носки.
- Мам, лето скоро.
- Носки всегда нужны, - ответила Зинаида Павловна и поправила очки.
Галина обняла её. Мама была маленькая, ниже на голову, и пахла валерьянкой, луком и чем-то ещё. Домом. Тем самым, где Галине было пятнадцать и всё было впереди.
- Ты справишься, - сказала мама, не отстраняясь.
- Откуда ты знаешь?
- Потому что ты моя дочь.
Они постояли так полминуты. Потом Зинаида Павловна похлопала её по спине и сказала:
- Иди. Автобус в двенадцать тридцать.
В автобусе Галина смотрела в окно и думала о том, что квартира, в которую она возвращается, за неделю могла измениться. Или не измениться. Может, всё стоит на тех же местах, и солонка-сова по-прежнему у стены, и его кружка в раковине. А может, там побывала другая женщина. Рита. Может, она сидела на том стуле, на котором Галина сидит каждое утро, и пила из той кружки, из которой пьёт Лёвка, когда приезжает.
