- Ты уехала, чтобы не говорить.
- Я уехала, чтобы подумать.
- Ты уехала, чтобы посмотреть, побежит ли он за тобой.
Галина хотела возразить. Открыла рот и закрыла. Потому что мама была права. Не целиком, но в той части, которую Галина от себя прятала.
Костя не позвонил в первый день. Написал сообщение: «Доехала?» Она ответила: «Да.» На этом всё.
Во второй день молчание. Она проверяла телефон каждые сорок минут, потом каждые двадцать, потом положила его в ящик комода и ушла гулять. Подольск встретил её широкими лужами и ветром, который забирался под пальто и холодил спину между лопатками.
Она шла мимо школы, мимо парка, мимо магазина тканей, в котором мама когда-то покупала ситец на шторы. Магазин давно закрылся. За стеклом теперь стояли манекены в спортивных костюмах.
Всё меняется. Только привычки остаются. И страх.
На третий день Костя написал: «Когда вернёшься?» Она набрала: «Скоро.» Палец завис над кнопкой отправки. Слово «скоро». То самое слово, которое он написал другой женщине. Скоро. Жди.
Она стёрла и написала: «Не знаю пока.»
Он не ответил.
На четвёртый день позвонил Лёвка. Голос у него был ломкий, то взрослый, то вдруг мальчишеский. Она слышала, как он жуёт что-то, и от этого звука её внутренности сжались в тёплый ком.
- Мам, ты чего у бабы Зины?
- Соскучилась по ней.
- А папа знает?
- Знает.
- А когда ты домой?
Домой. Он сказал «домой» про ту квартиру, где она прожила двенадцать лет, где на кухне осталась солонка-сова, где в коридоре висит фото с их свадьбы, и где сейчас Костя, вероятно, один.
Или не один.
- Скоро, сынок.
Опять это слово.
- Лады, - сказал Лёвка и отключился.
Галина села на кровать и прижала телефон к груди. Экран погас. Лёвка уже был далеко, в Туле, в другом мире, где мама и папа просто мама и папа. Где ничего не рушится.
Она позавидовала ему. Шестнадцать лет, и мир ещё цельный.
Зинаида Павловна не лезла с советами. Она варила суп, мыла полы, вязала и смотрела сериалы на маленьком телевизоре, который стоял на холодильнике. Иногда Галина садилась рядом, и они молча смотрели, как экранные люди ругаются, мирятся и снова ругаются. Это было почти смешно.
Но на пятый день мама сказала:
- Звони ему.
- Зачем?
- Потому что ты сидишь здесь, как мышь в банке. Ни туда, ни сюда.
Галина посмотрела на маму. Та стояла у раковины, мыла яблоко и не оборачивалась. Вода текла тонкой струйкой, яблоко блестело под светом лампы, и Галина почему-то запомнила именно этот момент: мамины руки, вода, яблоко, и тишина, которая висела между ними как натянутая нитка.
- Я боюсь.
- Чего?
- Что он скажет, что любит её.
Зинаида Павловна выключила воду и повернулась.
- А если скажет, что не любит?
- Тогда зачем?
- Вот это и спроси.
Мама положила яблоко на тарелку и вышла из кухни. Галина сидела одна. За стеной тикали часы-ходики, и каждый удар отдавался где-то в затылке.
Она позвонила в тот же вечер. Руки были мокрые, она вытерла их о джинсы, но телефон всё равно скользил в пальцах.
Костя ответил на третий гудок.
- Алло.
- Это я.
- Я знаю.
Тишина. Галина слышала, как у него в квартире работает телевизор. Их телевизор, в их гостиной, на их стене.
- Костя.
- Что?
- Кто такая Р.?
Он молчал. Телевизор бормотал что-то про погоду. Галина считала секунды: одна, две, три, четыре.
- Откуда ты знаешь?
- Планшет. Ты оставил открытым.
Снова тишина. Потом он выдохнул. Она услышала этот выдох, длинный, как будто он держал воздух внутри очень долго.
- Рита. Её зовут Рита.
- Кто она?
- Коллега. Из соседнего отдела.
Галина прислонилась спиной к стене. Обои с цветочками, мамины обои, ткнулись в лопатки. Она чувствовала каждый бугорок.
- Давно?
- Полгода.
- Полгода.
- Да.
- Ты с ней спишь?
- Галя.
- Ты с ней спишь?
- Да.
Она не заплакала. Просто перестала чувствовать ноги. Сползла по стене на пол, села на холодный линолеум и прижала колени к подбородку. Телефон лежал у уха, а может, у щеки, она не понимала.
- Ты её любишь?
- Я не знаю.
- Как это, не знаю?
