— Кость. Я вчера пришла — в холодильнике шаром покати. Плов на неделю, сыр, огурцы мои. За три дня всё.
Костя не поднял головы.
— Мам, ну люди ж едят. Что ты как эта.
— Как какая?
— Ну считаешь всё. Ребёнок в доме. Дениске надо.
— Дениске я сама куплю. Ты Рите скажи, чтоб хоть хлеб иногда брала. Она целыми днями дома.
Костя выпрямился, схватил ключи от машины со стены.
— Она в декрете, считай. Тяжело ей. А ты давишь.
— В декрете? Денису шесть лет.
— Мам, отстань, а. Опоздаю.
Дверь хлопнула. Вера постояла в коридоре. Статус «на работе» у сына включался ровно на те часы, когда дома надо было что-то решать.
Через неделю стало хуже.
Вера завела правило: продукты — в свою комнату, в старый холодильник «Саратов», который стоял у неё ещё с тех времён. Мясо, сыр, масло — всё туда. На общей кухне держала только то, что не жалко.
В четверг она вернулась — дверь в её комнату приоткрыта. «Саратов» открыт. Кусок буженины, который она взяла на выходные, — надрезан, половины нет.
— Рит, — Вера вышла на кухню. — Ты ко мне в комнату заходила?
Рита кормила Дениску макаронами. С той самой бужениной.
— Ой, а я думала, это общее. Ты ж мать, чего тебе для внука жалко.
— Он мне не внук, Рит.
Слова вышли раньше, чем Вера подумала. Рита положила вилку.
— Ах вот как заговорила. Значит, Дениска тебе чужой. А жрать твоё он не чужой был?
— Я не про еду. Я про то, что в мою комнату ходить не надо.
— Костя! — заорала Рита в сторону балкона, где сын дымил сигаретой. — Ты слышал? Твоя мать сказала, что Деня ей чужой!
Костя вошёл с балкона. Посмотрел на мать так, будто она разбила что-то дорогое.
— Мам, ты серьёзно? Ребёнку в лицо?
— Я сказала другое.
— Она так и сказала! — Рита прижала Дениску к себе. — «Он мне не внук». При ребёнке!
Вера молчала. Спорить с двумя ртами, у которых заготовлена одна версия, — дело гиблое. Она это по палате знала: если родня договорилась, правды не найдёшь.
— Извинись перед ней, — сказал Костя.
— Перед кем?
— Перед Ритой. И перед Деней.
Вера посмотрела на сына. На кримпленовую кофту Риты — новую, с биркой ещё вчера торчавшей. На «Мазду» во дворе, которую Костя всё-таки взял в кредит две недели назад. На пустую кухню.
— Хорошо, — сказала Вера. — Я подумаю.
Она ушла к себе. Повесила на «Саратов» навесной замок. Маленький, китайский, за двести рублей из хозяйственного. Ключ — на шею, на шнурок.
Рита это заметила в тот же вечер.
— Костя, ты видел? Она холодильник на замок! От нас! От семьи!
— Мам, ну это уже перебор, — сказал Костя.
— Перебор — это когда буженину из чужой комнаты таскают, — ответила Вера и закрыла дверь.
Три дня в квартире висела тишина. Рита демонстративно варила Дениске сосиски — свои, купленные наконец. Костя приходил поздно, уходил рано.
В субботу за завтраком Рита завела песню сначала — уже при новой публике. К ним заехала её подруга Оксана, помочь с «удалёнкой», которую Рита искала полгода. Сидели на кухне, пили Верин чай, ели Верино печенье.
— Ты представляешь, — громко говорила Рита, не понижая голоса, хотя Вера была в соседней комнате с приоткрытой дверью, — свекровь моя холодильник на амбарный замок повесила. Внука голодом морит. А сама, между прочим, на дом наш зарится. Думает, я не понимаю. Уйдёт на тот свет — квартира-то Костина будет, а значит, наша.
— Так вроде свекровкина квартира-то? — осторожно спросила Оксана.
— Ну свекровкина. Но Костя-то единственный сын. Куда она денется. Я уж потерплю старуху ради метров.
Вера стояла за дверью и слушала. Руки были спокойны.
Она вышла на кухню. Взяла со стола свою пачку печенья, ту, что стояла посередине, и молча унесла к себе. Оксана закашлялась в чашку.
— Верунь, ну ты чего, — крикнула вслед Рита. — Мы ж не всё съели.
Вера не ответила.
Через час, когда Оксана ушла, Костя постучал в комнату матери.
— Мам. Ну зачем ты так при гостях. Неудобно же.
— Кость, а ты слышал, о чём твоя жена с подругой говорила?
— Да мало ли бабы что мелют.
— Про то, что она меня «потерпит ради метров». Дословно.
