- Когда мой Петя умер, я нашла в его вещах письмо. Не мне. Другой женщине. Он его не отправил. Может, написал и передумал. Может, побоялся. Письмо было от восемьдесят седьмого года, а он умер в двенадцатом. Двадцать пять лет оно лежало в кармане пиджака, который он не носил.
Галина поставила чашку. Чай плеснул на блюдце.
- И что вы сделали?
- Сожгла. На конфорке. Смотрела, как горит, и думала: мы прожили сорок шесть лет. Хорошо прожили. А он всё равно хотел кому-то что-то сказать и не сказал.
Антонина Петровна сняла очки с цепочки, протёрла стекло краем скатерти.
- Я не знаю, правильно ли Володя делает. Не знаю. Но я знаю, что молчание убивает вернее, чем измена.
Из коридора послышались шаги. Костик вышел с рюкзаком на плече.
- Мам, поехали.
- Поехали, - сказала Галина. Встала. Обняла Антонину Петровну, быстро, одной рукой. Та пахла пирогами и лавандовым мылом.
В машине Костик молчал. Смотрел в окно. Мелькали дома, остановки, люди.
- Мам.
- М?
- Папа не вернётся?
Галина держала руль обеими руками. Крепко, так, что побелели костяшки.
- Не знаю, Кость.
- Бабушка сказала, что он пожил бы отдельно. Типа, подумать.
- Типа, подумать, - повторила она.
- Но он же вернётся?
Она посмотрела на него в зеркало заднего вида. Серые глаза с рыжими крапинками. Губы сжаты, как сжимает человек, который боится услышать ответ, но всё равно спрашивает.
- Я не знаю, - сказала она честно. Первый раз за две недели она сказала то, что чувствовала. Не «пройдёт», не «всё нормально», не «ешь кашу». Честно: не знаю.
Костик кивнул. Отвернулся к окну.
Они ехали молча. Радио не играло, она забыла включить. Только шум мотора и дороги. И тихое дыхание сына на заднем сиденье.
Вечером, когда Костик уснул, Галина достала телефон. Открыла переписку с Владимиром. Последнее сообщение от него: «Переведу» . Про кроссовки. Неделю назад.
Она набрала: «Как ты?»
Смотрела на эти два слова. Два слова, которые не написала за десять дней. Которые не говорила, может быть, годами. Которые казались ненужными, потому что он рядом, он дома, он ест котлеты. Зачем спрашивать, если он вот, на расстоянии вытянутой руки?
А теперь руку не протянуть. И два слова весят как чугунные.
Она нажала «отправить».
Телефон лежал на кухонном столе. На том самом месте, где была царапина от ножа. Галина смотрела на экран и ждала.
Ответ пришёл через четыре минуты.
«Нормально. А ты?»
Она набрала: «Не знаю.»
Он ответил: «Я тоже.»
Галина положила телефон экраном вниз. Встала. Подошла к раковине. Там стояла одна тарелка, одна вилка, одна кружка. Она включила воду, начала мыть.
Тёплая вода текла по пальцам. Губка скользила по фаянсу. За окном горел один фонарь во дворе, и тень от берёзы качалась на стене кухни.
Она домыла тарелку. Поставила в сушку. Вытерла руки полотенцем, которое пахло луком.
Потом открыла шкаф. Достала вторую тарелку. Ту самую, которую убрала позавчера, за стопку мисок. Поставила рядом с первой.
Не потому что он вернётся. А потому что она ещё не решила.
Автор: Копилка премудростей
