Галина стояла в прихожей. Ботинки его стояли на коврике: те, вторые, домашние тапки, серые, с протёртой пяткой. Он не забрал их.
Она нагнулась, подняла один тапок. Лёгкий, мягкий, тёплый ещё от его ноги. Поставила обратно. Ровно. Пяткой к стене, носком к двери, как он всегда ставил.
Потом выпрямилась и пошла на кухню.
Первый вечер одна.
Она приготовила ужин на двоих по привычке. Котлеты, гречка. Поставила две тарелки. Потом убрала одну. Потом поставила обратно. Потом убрала совсем, в шкаф, подальше, за стопку мисок.
Ела стоя, у плиты. Котлета была пересолена. Гречка разварилась. Она съела всё.
Вымыла тарелку, поставила в сушку. Одну.
Телефон молчал. Ни Владимир, ни Алёна.
Она села на диван, включила телевизор. Шла какая-то передача, люди что-то обсуждали, громко, перебивая друг друга. Она не вникала. Звук заполнял квартиру, и это было лучше, чем тишина.
В одиннадцать выключила. Тишина вернулась.
Она прошла по квартире. Комната Костика: кровать заправлена, на столе учебники стопкой, кружка с недопитым какао, которую она не убрала утром. Их спальня: кровать, тумбочки, его сторона. Книга на тумбочке, которую он читал последние два месяца, заложена чеком из «Пятёрочки» на девяносто третьей странице. Она проверила.
Галина легла на свою сторону. Матрас был большим. Сорок сантиметров справа были пусты. Она протянула руку, потрогала простыню. Холодная.
В субботу позвонила Алёна. Не написала. Позвонила.
Галина увидела номер и несколько секунд смотрела на экран. Потом подняла трубку.
- Алло.
- Галина, здравствуйте. Это Алёна.
- Я знаю.
Голос у неё оказался ниже, чем Галина представляла. С лёгкой хрипотцой, как у людей, которые мало спят. Или много курят. Или и то, и другое.
- Я хотела спросить, как вы.
Галина села на табуретку в ванной. Снова. Та же табуретка, та же тонкая струйка воды из крана.
- Вы серьёзно?
- Да.
- Вы забрали моего мужа и спрашиваете, как я?
- Я не забирала. Он ушёл.
Пауза. Вода шумела.
- Галина, я не ваш враг.
- А кто вы?
- Я женщина, которая его любит. И которая видит, что он мучился. И вы мучились. Оба. Я это не придумала.
Галина закрыла глаза. Лоб упёрся в прохладную плитку. Голубой узор, белая плитка. Десять лет назад, строительный на Каширке.
- Вы не знаете ничего про нашу жизнь.
- Я знаю то, что он рассказал. И то, что вы показали за эту неделю. Вы ни разу не попросили его вернуться.
Галина открыла глаза.
- Что?
- За всю неделю. Ни одного сообщения ему. Ни одного звонка. Вы написали мне, что не отступите. Но ему вы не написали ничего.
Вода текла. Плитка была холодной. Галина сидела и слушала тишину в трубке, потому что Алёна замолчала, давая ей время.
И время это было страшнее любых слов. Потому что Алёна была права.
Она не написала Владимиру. Ни разу. За всю неделю. Не позвонила. Не спросила, как он. Не попросила вернуться. Не сказала, что скучает. Потому что не скучала?
Или потому что привыкла к его отсутствию ещё до того, как он ушёл?
В воскресенье она поехала за Костиком к бабе Тоне. Антонина Петровна, мать Владимира, семьдесят два года, живёт в Люберцах, в хрущёвке на первом этаже. Пахнет в подъезде сыростью и кошками. У двери коврик с надписью «Добро пожаловать», буквы наполовину стёрты.
- Проходи, - сказала Антонина Петровна, открывая дверь.
Она была в домашнем платье, синем, с белыми цветами. Тапочки войлочные. Очки на цепочке на шее.
- Костик собирается, подожди.
Галина прошла на кухню. На столе стояла ваза с сушками и чайник под полотенцем. Антонина Петровна налила чай, не спрашивая.
- Пей.
- Спасибо.
- Володя звонил.
Галина подняла чашку. Чай был горячий, обжёг губы.
- Он мне всё рассказал, - сказала Антонина Петровна. Села напротив. Руки сложила на столе, одна поверх другой. Пальцы узловатые, с широкими костяшками. Обручальное кольцо врезалось в безымянный, хотя мужа она похоронила одиннадцать лет назад.
- Тоня, я не хочу сейчас.
- Я не буду его защищать, Галь. Но я скажу одну вещь.
Галина ждала. Пила чай. Обжигалась и пила.
