Зоя выпрямилась, постояла рядом ещё три секунды и ушла. Каблуки стучали по линолеуму. Галина слушала этот стук и думала: если Зоя спросит ещё раз, она, может быть, расскажет. А может, и нет.
В среду Владимир не пришёл ночевать. Позвонил в десять вечера.
- Задержусь. Не жди.
- Где ты?
- На работе.
- Ладно.
Она положила трубку. Костик сидел на кухне, пил чай с печеньем.
- Пап не придёт?
- Поздно будет. Ложись.
- Мам, я не маленький. Мне двенадцать.
- Ложись, Кость.
Он посмотрел на неё. Те же серые глаза с рыжими крапинками. И понимание в них, которого не должно быть в двенадцать.
- Ладно, - сказал он тихо и ушёл к себе.
Галина сидела на кухне одна. Свет горел над плитой. Тарелка Владимира стояла в сушке, чистая, неиспользованная. Она смотрела на эту тарелку и думала, что завтра поставит её обратно в шкаф. А послезавтра снова достанет. И так по кругу.
Телефон завибрировал. Алёна.
«Он у меня. Я подумала, вы должны знать, чтобы не волноваться.»
Галина уставилась на экран. Перечитала дважды. Потом медленно набрала: «Спасибо за честность.»
Отправила и засмеялась. Тихо, одним выдохом, без звука почти. Потому что это было абсурдно: благодарить женщину, которая спит с твоим мужем, за то, что она сообщила, где он ночует. Абсурдно и при этом логично, потому что Владимир не удосужился сказать даже это.
В четверг, ровно через неделю после первого сообщения, Галина приняла решение. Не утром и не вечером. В два часа дня, стоя в очереди в буфете на работе. Перед ней женщина в сером пиджаке выбирала между сырником и блинчиком. Долго выбирала, мучительно, как будто от этого зависело что-то важное.
И Галина подумала: вот так и я. Стою, выбираю между «остаться» и «уйти», как будто это сырник и блинчик. А на самом деле выбор уже сделан. Не мной. Им.
Она вышла из очереди, так и не взяв обед. Поднялась на этаж, села за стол, открыла переписку с Алёной.
«Вы просили меня отступить. Я не буду.»
Отправила. Ждала.
Алёна ответила через двадцать минут.
«Я понимаю. Но от этого ничего не изменится.»
Галина набрала длинное сообщение. Про восемнадцать лет. Про Костика. Про ипотеку, которую платили вместе, про обои, которые клеили вместе, про каждое утро, когда она варила кашу, а он пил кофе стоя, потому что вечно опаздывал. Набрала всё это, перечитала и стёрла.
Вместо этого написала: «Я знаю.»
Разговор случился в пятницу. Не потому что Галина подготовилась. А потому что Владимир пришёл с сумкой.
Небольшая, спортивная, синяя. Она знала эту сумку, он ходил с ней в бассейн, когда ещё ходил, года три назад. Сумка стояла в прихожей, у двери, ручками вверх.
Костик был у бабушки. Галина отвезла его утром, сказала: «Переночуешь? У бабы Тони пироги.» Он кивнул, не спрашивая зачем.
- Это что? - спросила она, глядя на сумку.
- Галь, сядь.
- Я стою нормально.
Он стоял в прихожей, не разувшись. Ботинки грязные, на левом подошва чуть стёрта. Она замечала вещи, которые раньше пролетали мимо. Стёртая подошва, седина на виске, родинка за ухом, которую она не видела, наверное, лет пять.
- Я хочу пожить отдельно. Какое-то время.
- Какое-то время, - повторила она.
- Да.
- У Алёны?
- Да.
Тишина. Часы тикали. Холодильник загудел, как гудел всегда, низким, утробным звуком, к которому она привыкла настолько, что перестала слышать. А сейчас слышала.
- Ты вернёшь ключи?
- Нет. Пока нет. Это моя квартира тоже.
- Пока нет, - повторила она.
Она стояла у стены коридора. За спиной были те самые обои, которые они клеили вместе. Бежевые, с мелким рисунком: листья, веточки, что-то ботаническое. Она помнила, как выбирали: он хотел серые, она бежевые. Она победила. Тогда это казалось важным.
- Костику ты сам скажешь.
- Скажу.
- Не по телефону.
- Не по телефону.
Он взял сумку. Правой рукой, привычным жестом, как брал тысячу раз, уходя в бассейн. Только раньше он говорил «через два часа буду» и целовал её в щёку у двери. Быстрый, сухой поцелуй, почти формальность.
Сейчас он не поцеловал. Открыл дверь, вышел. Замок щёлкнул.
