Он сел. Медленно, как садятся, когда знают, что встать будет трудно. Стул скрипнул. Часы на стене тикали, и Галина слышала каждый удар отдельно.
- Мне написала Алёна, - сказала она.
Она следила за его лицом. Ждала чего-то: побледнеет, отведёт глаза, начнёт объяснять. Но он не сделал ничего из этого. Он просто опустил руки на колени и сказал:
- Я знаю.
Два слова. Она ждала взрыва, а получила два слова.
- Ты знаешь?
- Она мне говорила, что хочет тебе написать. Я просил не надо.
- Просил не надо, - повторила Галина. Не вопрос, не упрёк. Просто повторила, как будто пробовала слова на вкус.
Он смотрел на свои руки. На левой, на безымянном пальце, блестело кольцо. Он его не снимал. Ни разу за восемнадцать лет.
- Галь.
- Что.
- Я не хотел так.
- Как «так»? С тюльпанами? С переписками? С «он собирается поговорить, но не может найти момент»?
Он поднял голову. В глазах было что-то, чего она не видела давно. Не страх. Не стыд. Усталость. Глубокая, застарелая, как пятно на потолке, которое закрасили, но оно всё равно проступает.
- Я не знаю, как объяснить.
- Попробуй.
Он молчал. Тикали часы. За окном проехала машина, свет фар скользнул по стене и ушёл.
- Мне сорок три года, Галь. Я прихожу домой, ем котлеты, ложусь спать. Утром встаю, еду на работу. В субботу хожу в магазин. В воскресенье смотрю футбол. И так восемнадцать лет.
- А что ты хотел? Фейерверки каждый день?
- Нет. Я хотел, чтобы кто-то спросил, как у меня дела.
Галина замерла. Пальцы лежали на столе, и она чувствовала, как поверхность столешницы холодит кожу. Она знала этот стол наизусть: царапина от ножа у левого края, круг от горячей кружки ближе к центру, след от маркера, который Костик оставил в шесть лет.
- Я спрашиваю.
- Нет, Галь. Ты спрашиваешь «что на ужин» и «сколько перевести». Это не то.
Она хотела возразить. Хотела сказать, что это несправедливо, что она тоже устаёт, что она тоже не живёт, а тянет. Но слова застряли где-то между горлом и языком, и вместо них вышло только:
- А она спрашивает?
- Да.
Один слог. И в нём было всё.
Галина не спала до четырёх. Лежала на спине, смотрела в потолок. Владимир спал, повернувшись к стене. Сорок сантиметров. Может, сорок пять.
Она думала не об Алёне. Не о тюльпанах. Не о том, что он уходит. Она думала о том, что Алёна написала первой. Не он. Не она. Третья женщина, которая решила, что имеет право войти в чужую жизнь и сказать: «Подвиньтесь.»
И самое страшное было не это. Самое страшное было то, что Алёна сделала то, что не сделал ни один из них двоих: произнесла правду вслух.
Галина повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку. Одеяло пахло стиральным порошком, обычным, тем, который она покупала годами. «Tide». Белая пачка с оранжевой полосой. Этот запах был запахом их дома. Их жизни. Их восемнадцати лет.
А теперь где-то в Бутово или Коммунарке стоит ваза с тюльпанами, и другая женщина засыпает с мыслью, что всё идёт правильно.
Во вторник Галина написала Алёне сама.
«Что именно вы хотите от меня?»
Ответ пришёл через семь минут.
«Я хочу, чтобы вы отпустили его. Не для меня. Для него. Он несчастлив. И вы тоже.»
Галина сидела в обеденный перерыв на лавочке во дворе офиса. Ветер шевелил листья тополя над головой. Тень падала на экран, и приходилось прикрывать рукой.
Она набрала: «Вы его знаете четыре месяца. Я его знаю восемнадцать лет.»
Алёна ответила: «Может быть. Но за четыре месяца он рассказал мне больше, чем вам за восемнадцать лет. И это не моя заслуга. Это ваш пробел.»
Галина убрала телефон в сумку. Застегнула молнию. Руки не дрожали, но внутри что-то сместилось, как мебель после ремонта, когда всё стоит на месте, но чуть-чуть не так, и ты спотыкаешься о собственный стул.
Ваш пробел.
Она вернулась в офис, села за стол, открыла таблицу с накладными. Цифры расплывались. Не от слёз. От того, что глаза устали смотреть в одну точку.
Зоя подошла, наклонилась.
- Ты второй день как не здесь. Что случилось?
- Ничего.
- Галь.
- Зой, правда ничего. Просто не выспалась.
