А тюльпаны на фотографии выглядели так, будто их выбирали. Не купили у метро за две минуты, а пришли в цветочный, рассматривали, щупали бутоны, попросили обернуть.
«Зачем вы мне это прислали?» - написала Галина.
Ответ пришёл быстро: «Чтобы вы поняли. Он не просто уходит. Он уходит к кому-то.»
Галина закрыла переписку. Положила телефон на диван, лицом вниз. Встала, подошла к окну. Их двор: три берёзы, лавочка без одной доски, серая пятиэтажка напротив. На балконе второго этажа сушилось бельё, простыни и наволочки, белые с голубым рисунком.
Она стояла и смотрела на чужое бельё, и думала о тюльпанах, которые стоят на чужом подоконнике в чужом районе. И о том, что это не измена. Измена было бы проще. Это хуже. Это параллельная жизнь.
В воскресенье Галина позвонила сестре. Рита жила в Туле, работала бухгалтером, была разведена пятый год и считала это своим главным достижением.
- Напиши ей: «Забирай», - сказала Рита без паузы.
- Ты серьёзно?
- Абсолютно. Если мужик завёл тюльпаны на стороне, значит, дома ему уже всё равно. Ты можешь биться об эту стену сколько хочешь, Галь, но стена не станет дверью.
Галина сидела на табуретке в ванной. Дверь закрыта, вода из крана льётся тонкой струйкой, чтобы заглушить разговор. Костик был в соседней комнате.
- У нас ребёнок.
- У тебя ребёнок. Скажи мне, когда последний раз Володя с ним куда-то ходил? Не в школу, а просто. В кино, на каток, куда угодно.
Галина молчала. Кран шумел. Она смотрела на плитку над раковиной: белая с голубым узором, они выбирали вместе, десять лет назад, в строительном на Каширке.
- Вот то-то, - сказала Рита.
- Это не значит, что он плохой отец.
- Я не сказала, что плохой. Я сказала, что ты одна.
Галина закрыла глаза. Вода шумела. Плитка была холодной, она прислонилась к ней лбом.
- Рит, она попросила меня отступить. Прямым текстом. Вежливо, культурно, с именем.
- И?
- И я не знаю, что чувствую. Злость? Нет. Обиду? Может быть. Но больше всего я чувствую, что она права. И от этого хочется выть.
Рита молчала три секунды. Потом сказала тихо:
- Приезжай. Хоть на выходные.
- Не могу. Костик.
- Возьми Костика.
- Не могу, Рит. Не сейчас.
В понедельник Алёна написала снова.
«Галина, я понимаю, что вы не хотите отвечать. Но я хочу, чтобы вы знали: я не его любовница. Я не тайна. Он говорит, что собирается поговорить с вами, но не может найти момент. Я устала ждать. Поэтому написала сама.»
Галина читала это в маршрутке, по дороге на работу. Вокруг люди, сумки, чей-то рюкзак упирался ей в бок. Водитель резко затормозил, и она схватилась за поручень. Телефон чуть не выпал.
Она перечитала: «Он говорит, что собирается поговорить с вами.»
Значит, он знает, что уходит. Знает и живёт с ней в одной квартире, ест её котлеты, спит на расстоянии сорока сантиметров, говорит «вкусно», просит перевести на кроссовки. И при этом знает.
Маршрутка остановилась. Галина вышла, хотя ей было ещё две остановки. Ноги сами вынесли. Стояла на тротуаре, мимо шли люди, ветер дул в лицо, холодный для мая. Она застегнула куртку до подбородка.
Двести метров до работы она шла двенадцать минут, потому что останавливалась дважды. Первый раз у аптеки, просто стояла и смотрела на витрину с градусниками и бинтами. Второй раз у школы, где дети на перемене бегали за забором и кричали.
На работе она сидела за компьютером, открыла таблицу, смотрела на цифры и не видела ни одной. Коллега Зоя принесла ей кофе, поставила рядом.
- Ты бледная.
- Голова.
- Может, домой?
- Нет. Пройдёт.
Зоя кивнула и ушла. Кофе остыл. Галина не притронулась.
Вечером она сделала то, чего не делала никогда за восемнадцать лет.
Владимир пришёл в девять. Она ждала на кухне. Свет горел только над плитой, полумрак. На столе ничего: ни тарелок, ни хлеба, ни солонки.
- Ужин? - спросил он из прихожей.
- Нет.
Он вошёл на кухню. Посмотрел на пустой стол. Потом на неё.
- Что?
- Сядь.
