Она прочитала три раза. Потом поставила телефон обратно на подоконник, экраном вниз, точно как лежал.
Сковородка стояла в раковине. Вода с неё стекала на дно, собираясь в лужицу. Галина смотрела на эту лужицу и слушала, как за стеной Костик делает уроки. Стучал карандашом по столу, бормотал что-то про дроби.
Она знала, кто такая Алёна.
Владимир начал задерживаться с работы в марте. Не каждый день, но регулярно. По средам и пятницам. Галина заметила это не сразу, а когда заметила, первое, что подумала: может, курсы какие-нибудь. Повышение квалификации. Он говорил осенью, что хочет.
Но курсы не объясняли запах. Не табачный, не алкогольный. Лёгкий, цветочный, чуть сладковатый. Он оставался на вороте рубашки. Галина складывала бельё в машинку и чувствовала этот запах каждую субботу.
Она не спрашивала. Не потому что боялась ответа. Просто ей казалось: пока не сказано вслух, этого нет.
Восемнадцать лет вместе. Костику двенадцать. Квартира на Бирюлёвской, двушка, ипотека выплачена два года назад. Обои в коридоре они клеили вдвоём, в мае, когда было жарко и окна открыты. Он смеялся, потому что она вымазала себе лоб клеем, а она не могла остановиться и хохотала так, что соседка снизу постучала шваброй в потолок.
Это было четыре года назад. Или пять. Галина уже путала.
- Ты сегодня поздно, - сказала она в одну из пятниц.
Владимир стоял в прихожей, снимал ботинки. Левый, потом правый. Всегда в таком порядке.
- Совещание затянулось.
- А.
Она вернулась на кухню. Суп стоял на плите, накрытый крышкой. Она подняла крышку, помешала, хотя мешать было не нужно. Пар поднялся к лицу, и на секунду стало горячо, а потом прошло.
Владимир прошёл в ванную. Включил воду. Галина стояла с ложкой в руке и считала. Одиннадцать секунд. Он моет руки ровно одиннадцать секунд, она знала это наизусть. Но в тот вечер он мыл двадцать три. Она считала.
Что-то смывал. Не грязь.
Сообщение от Алёны висело непрочитанным до утра. Вернее, прочитанным, но без ответа. Галина легла в двенадцать, Владимир уже спал. Лежал на правом боку, лицом к стене. Она легла на свою сторону, на левую. Между ними было сорок сантиметров матраса. Может, сорок пять.
Раньше она засыпала под его дыхание. Ровное, чуть с присвистом на выдохе. Сейчас она лежала и слушала этот присвист, и он раздражал её так, что хотелось встать и уйти на кухню. Но она не встала.
Утром, пока Владимир был в душе, а Костик ел кашу, она открыла телефон.
«Галина, здравствуйте. Меня зовут Алёна. Мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста, не удаляйте сразу.»
Пальцы сами набрали: «Говорите.»
Отправила. Положила телефон в карман халата. Халат был старый, махровый, бордовый, с вытертыми локтями. Она носила его шестой год.
- Мам, каша пригорела, - сказал Костик.
- Ешь, не пригорела.
- Пригорела. Вот тут коричневое.
Галина подошла, посмотрела. Коричневое действительно было. С краю, тонкая полоска, где каша прилипла к стенке кастрюли.
- Отодвинь ложкой, - сказала она.
Костик посмотрел на неё внимательно. У него были глаза Владимира, серые с рыжими крапинками у зрачка. И привычка Владимира: когда что-то не так, не спрашивать, а смотреть. Долго, молча, пока сам не поймёт.
- Ладно, - сказал он и стал есть дальше.
Галина отвернулась к окну. Двор был мокрый, ночью шёл дождь. Качели стояли пустые, с них капало. Она смотрела на эти качели и ждала вибрации в кармане.
Алёна ответила через сорок минут. Владимир уже ушёл, Костик тоже. Галина сидела за кухонным столом, перед ней остывал чай. Она не сделала ни глотка.
«Спасибо, что ответили. Я понимаю, что это странная ситуация. Мне тридцать один год. Мы с Владимиром знакомы с января. Он мне сказал, что вы уже давно живёте как соседи. Я ему верю, но мне важно услышать вас.»
Галина перечитала. Живёте как соседи.
Она поставила чашку на стол. Чай качнулся, плеснул через край, тонкая коричневая дорожка потекла по белому фаянсу. Галина не вытерла.
Пальцы онемели. Она разжимала и сжимала их под столом, и всё равно покалывало, как будто отсидела обе руки.
