В следующее воскресенье Ольга привезла Гришу снова. На этот раз они договорились заранее. Ирина купила конструктор, побольше, и поставила на стол в гостиной. Рядом положила альбом для рисования и карандаши.
Гриша вошёл, увидел конструктор и остановился.
- Это мне?
- Это тебе.
Он посмотрел на маму. Ольга кивнула. Он снял ботинки, красные, с молнией, и побежал в гостиную.
Ольга осталась в прихожей. Ирина помогла ей снять куртку.
- Спасибо, сказала Ольга. Тихо, одними губами, как говорят то, что репетировали всю дорогу.
- За что?
- За суп. За конструктор. За то, что не закрыли дверь.
Ирина повесила куртку на крючок. На ту же вешалку, где висела её собственная.
- Вы кофе пьёте?
- Да. Но только если некрепкий.
- У нас только крепкий.
- Тогда давайте крепкий.
Они прошли на кухню. Дима уже был там, варил кофе в турке, и запах стоял густой, плотный, обволакивающий. Костик сидел в высоком стуле и стучал ложкой по столу.
Гриша заглянул с порога.
- Пап, а где ложка? Я хочу помешать.
Дима замер. Турка в его руке чуть наклонилась, и кофе едва не перелился через край. Он выпрямился, поставил турку на плиту и открыл ящик.
- Вот, держи.
Гриша взял ложку и подошёл к плите. Дима поднял его на руки, чтобы мальчик дотянулся. Гриша помешал кофе, серьёзно и сосредоточенно, высунув кончик языка.
Ирина смотрела на них. На Диму, который держал на руках ребёнка, которого не знал пять лет. На Гришу, который сказал «пап» так просто, как будто говорил это всю жизнь.
Ольга стояла рядом. Они переглянулись. Ольга отвернулась к окну, но Ирина успела заметить: подбородок у неё дрожал.
Никто ничего не сказал.
Месяц спустя Ирина сидела на лавочке во дворе и смотрела, как Гриша и Костик играют на площадке. Точнее, Гриша играл, а Костик сидел в коляске и швырял на землю погремушку, которую Гриша терпеливо поднимал и возвращал обратно.
Ольга сидела рядом. Они молчали. Не потому что нечего сказать. Потому что иногда молчание удобнее слов. Ирина это знала. Она всю жизнь молчала. Но сейчас это было другое молчание. Не вынужденное. Не защитное. Совместное.
- Валентина Фёдоровна звонила вчера, сказала Ольга.
- Вам?
- Мне. Хотела поговорить.
- И как?
- Она плакала. Просила прощения. Сказала, что хочет увидеть Гришу.
Ирина подняла лицо к небу. Было солнечно, и облака плыли медленно, рваные, как мокрая бумага.
- А вы что?
- Я сказала, что подумаю. Пусть сначала напишет ему письмо. Гриша уже умеет читать по слогам. Пусть начнёт оттуда.
- Это мудро.
- Это не мудрость. Это усталость. Я слишком устала ненавидеть.
Ирина кивнула. Она понимала. Ненависть занимает столько места, что для всего остального почти ничего не остаётся. Как мебель в маленькой квартире: поставил шкаф, и уже не пройти.
Гриша подбежал.
- Ирина Сергеевна, а можно мне сок?
- Можно. В рюкзаке, боковой карман.
Он убежал. Ольга проводила его взглядом.
- Он вас любит.
- Он любит сок. А я просто знаю, где он лежит.
Ольга засмеялась. Тихо, коротко. Но это был настоящий смех, не вежливый и не натужный, а тот, который вырывается сам, когда не ждёшь.
Вечером Ирина стояла в ванной и смотрела на полку. Там стояли три зубные щётки: её зелёная, Димина синяя и маленькая оранжевая Костика. Рядом, в стаканчике, стояла ещё одна. Красная. Гришина. Он оставил её после прошлого визита.
Четыре щётки. Четыре зубные щётки в одном стаканчике.
Она протянула руку и поправила красную, чтобы та стояла ровнее. Потом выключила свет и вышла.
Дима уже лежал в кровати. Читал что-то в телефоне. Она легла рядом.
- О чём думаешь? спросил он.
- О зубных щётках.
- Что с ними?
- Ничего. Их стало четыре.
Он помолчал. Потом отложил телефон, повернулся к ней и положил руку ей на плечо. Рука была тёплая и тяжёлая. Ирина не отодвинулась.
За окном горел фонарь. Свет падал на потолок полосой, как всегда. Всё было как всегда. И всё было иначе.
