Валентина Фёдоровна посмотрела на сына. Потом на Ирину. И что-то в её лице дрогнуло, еле заметно, как рябь на воде от упавшего листа.
- Что случилось?
- Сядь, мама.
Она села. Руки сложила на коленях. Ирина заметила: свекровь сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.
- К нам приезжала Ольга, сказал Дима.
Тишина.
Чайник закипел. Щёлкнул. Пар поднимался к потолку и растворялся.
- Какая Ольга? спросила Валентина Фёдоровна, и голос у неё не дрогнул, но Ирина видела: жилка на шее запульсировала, как у Димы в тот день.
- Ты знаешь, какая.
Валентина Фёдоровна не отпиралась долго. Минуты три. Но эти три минуты Ирина запомнила отчётливее, чем весь предыдущий разговор.
Сначала свекровь сказала: «Я не понимаю, о чём ты». Потом: «Она тебе наврала». Потом посмотрела на Ирину, как будто ища поддержку, и не нашла.
- Мама. Я звонил Зинаиде Петровне. Она всё подтвердила.
Валентина Фёдоровна опустила глаза.
- Тебе было двадцать четыре года. Ты только начинал карьеру. Она была никем. Продавщица из Подольска без образования. Я не могла допустить, чтобы ты сломал себе жизнь.
Ирина слушала и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и тёмное, но не злость. Что-то другое. Может быть, жалость. Или ужас. Потому что свекровь говорила это спокойно, с убеждённостью человека, который и через пять лет не сомневается в правильности своего решения.
- Вы лишили ребёнка отца, сказала Ирина.
- Я защищала сына.
- Вы лишили ребёнка отца, повторила Ирина. Мальчика зовут Гриша. В честь деда Димы. Того самого, про которого вы рассказывали мне, какой он был замечательный человек.
Валентина Фёдоровна побледнела. Вот теперь побледнела по-настоящему, не как в кино, а как в жизни: лицо стало серым, землистым, и губы сжались в тонкую линию.
- Она назвала его Гришей?
- Да.
Свекровь встала. Подошла к окну. Стояла спиной к ним, и Ирина видела, как её плечи мелко подрагивают.
Дима не встал. Не подошёл. Сидел за столом и смотрел на пирог, который медленно остывал, и фольга по краям отгибалась, обнажая подрумяненную корку.
Разговор длился два часа. Костик проснулся, его накормили, он играл на полу, ничего не понимая, а над его головой решалось будущее, которое касалось его напрямую, хотя он об этом не узнает ещё много лет.
Валентина Фёдоровна плакала. Ирина не ожидала этого. Думала, свекровь будет обороняться до конца, с сухими глазами и поджатыми губами. Но нет. Она плакала тихо, промокая глаза уголком кухонного полотенца, и говорила:
- Я думала, это пройдёт. Что он забудет. Что всё наладится. Я не думала, что она его оставит.
- Ребёнка? переспросил Дима.
- Ребёнка.
- Он не щенок, мама.
Валентина Фёдоровна вздрогнула. Положила полотенце на стол. Ирина видела: на ткани остались тёмные следы от туши.
- Что вы хотите, чтобы я сделала?
- Ничего, сказала Ирина. Мы сделаем сами.
Свекровь подняла на неё глаза. В них было что-то новое, что Ирина раньше не замечала, или не хотела замечать: страх. Настоящий, глубокий, не перед разоблачением. Перед потерей.
- Вы меня не пустите больше?
- Это зависит не от нас, ответила Ирина. Это зависит от вас.
Валентина Фёдоровна уехала в два. Пирог остался на столе, нетронутый.
Дима убрал его в холодильник. Потом сел за стол и долго сидел, глядя на свои руки. Ирина мыла посуду. Вода была горячая, почти обжигающая, и от этого пальцы краснели, но она не убавляла.
- Ира.
- Да.
- Я хочу быть отцом для Гриши. Если ты мне позволишь.
Она выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Тем самым, на котором остались следы свекровиной туши.
- Мне не нужно тебе ничего позволять. Он твой сын. Это не вопрос моего разрешения.
- Но это вопрос нашей семьи.
- Наша семья, Дима, стала больше. Вот и всё.
Она повесила полотенце на крючок. Посмотрела на мужа. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она не видела давно. Не благодарность. Не облегчение. Удивление. Как будто он заново узнавал женщину, с которой жил двенадцать лет.
