Морковь была холодная, прямо из холодильника, и Ирина ощущала этот холод кончиками пальцев. Кожура летела в раковину тонкими оранжевыми полосками.
За столом Гриша сидел рядом с Костиком. Точнее, Костик сидел в высоком стульчике, а Гриша устроился на обычном стуле, подложив подушку, и ел суп осторожно, дуя на каждую ложку.
- Вкусно, сказал он. У нас дома мама тоже варит, но по-другому.
- Как по-другому? спросила Ирина.
- С макаронами. И без этого.
Он показал на укроп.
- Это укроп. Попробуй, он не страшный.
Гриша попробовал. Наморщил нос. Съел.
Ольга ела молча. Ложка чуть звякала о край тарелки, и по этому звуку Ирина поняла, что у Ольги дрожат руки. Она не подала виду.
Дима сидел напротив и смотрел на Гришу. Не украдкой. Прямо. Как смотрят на что-то, что пытаются запомнить целиком: лоб, нос, подбородок, движение ложки, привычку наклонять голову вправо.
Костик потянулся к Гришиной тарелке. Гриша отодвинулся.
- Мам, он лезет.
- Он маленький, ответила Ольга. Маленькие всегда лезут.
Гриша подумал. Потом зачерпнул ложкой суп и протянул Костику. Тот засмеялся и хлопнул ладонью по столу, разбрызгав бульон.
Никто не рассердился.
Ольга уехала в шесть. Дождь начался снова, мелкий и настойчивый. Гриша уснул на заднем сиденье ещё до того, как «Шкода» выехала со двора.
Ирина стояла у окна и смотрела, как машина сворачивает за угол. Потом посмотрела на лужу, в которой ещё секунду назад отражались красные фонари.
Дима стоял рядом.
- Что ты думаешь? спросил он.
- Я думаю, что твоя мать пять лет назад решила за тебя, кому быть твоим ребёнком, а кому не быть. И я думаю, что это не её право.
- Я поговорю с ней.
- Нет. Мы поговорим с ней. Вместе.
Он кивнул. Ирина видела, как напряжение в его плечах чуть ослабло, совсем чуть-чуть, как будто кто-то отпустил невидимую пружину на пол-оборота.
- Ира, я не хочу, чтобы ты думала...
- Я не думаю. Я видела его глаза. Этого хватит.
Костик в детской заплакал. Дима пошёл к нему. Ирина осталась у окна.
Вечером она позвонила маме. Не чтобы рассказать. Просто услышать голос.
- Мам, ты занята?
- Картошку чищу. Говори.
- Как ты думаешь, может ли человек из любви сделать непоправимое?
- Из любви, доченька, делают самые страшные вещи. Потому что любовь, она как лекарство: в малых дозах лечит, в больших калечит.
- Это не ответ.
- А ты не вопрос задала. Ты уже знаешь ответ. Зачем звонишь?
Ирина улыбнулась. Мама всегда видела насквозь. По голосу, по паузам, по тому, как дочь здоровается.
- Чтобы услышать, как ты чистишь картошку.
- Ну слушай.
И Ирина слушала. Тихий стук ножа о доску, шорох кожуры, далёкое бормотание телевизора. Звуки чужой кухни. Знакомые, как собственное дыхание.
Потом положила трубку и пошла в ванную. Умылась. Посмотрела в зеркало. Мокрое лицо, тёмные круги, сухие губы. Ничего нового. Тот же человек, что утром. Но утром она не знала про Гришу.
А теперь знала. И это знание занимало в ней место, как вещь, которую принесли и поставили посреди комнаты, и непонятно пока, куда её деть, но выбросить нельзя.
В субботу Валентина Фёдоровна приехала как обычно. С пирогом. С капустой.
Она позвонила в дверь ровно в одиннадцать, как всегда. Ирина открыла. Свекровь стояла на пороге в бежевом плаще, сумка в правой руке, пирог в левой, завёрнутый в фольгу. Лицо спокойное. Ни одной трещины.
- Здравствуй, Ирочка.
- Здравствуйте. Проходите.
Валентина Фёдоровна вошла, сняла туфли, надела домашние тапочки, которые хранились для неё у двери. Прошла на кухню. Поставила пирог на стол. Включила чайник.
Ирина наблюдала за ней из коридора. Каждое движение было привычным, отточенным, уверенным. Рука, поворачивающая ручку чайника. Пальцы, разворачивающие фольгу. Улыбка, с которой она обернулась к Ирине.
- Где мой внук?
- Спит.
Дима вышел из комнаты. Он был в джинсах и старой футболке, небритый. Ирина знала, что он не спал. Она тоже не спала.
- Мама, сядь.
