- Почему сейчас? Почему не раньше?
- Потому что раньше я верила вашей свекрови. Пять лет верила, что Дима знает и не хочет. А три месяца назад мамина подруга, тётя Зина, приехала из Москвы и сказала: «Твой Дима никуда не уезжал, живёт на Профсоюзной с женой и ребёнком». Я сначала не поверила.
Дима не поднимал глаз. Его пальцы лежали на столе, и указательный палец правой руки чуть подрагивал, как будто отбивал невидимый ритм.
- Я позвонил матери, сказал Дима. Сегодня утром, когда Оля написала. Позвонил и спросил прямо.
- И что она сказала?
- Что сделала это ради меня. Что я был слишком молод. Что Оля не пара.
Ирина вспомнила свекровь. Валентина Фёдоровна приезжала к ним по субботам, привозила пирог с капустой и гладила Костика по голове сухими узкими ладонями. Она никогда не повышала голос. Никогда не ссорилась с Ириной. Была образцовой бабушкой. Образцовой матерью. Образцовой лгуньей.
- Ты ей веришь? спросила Ирина.
- Чему именно?
- Что она сделала это ради тебя.
Дима поднял глаза. В них не было вины. Была растерянность, глубокая и настоящая, как у человека, которого вытащили из сна прямо в середине.
- Нет. Не верю. Она сделала это ради себя.
Ирина вышла на балкон. Дождь кончился, но с карниза ещё капало, и каждая капля отстукивала по перилам с тем металлическим звоном, который бывает после грозы.
Внизу, во дворе, блестели лужи. Белая «Шкода» стояла рядом с их тёмно-синим «Хёндаем», и в зеркальном отражении луж обе машины сливались в одну.
Она думала не о том, о чём, наверное, должна была думать. Не об измене. Измены не было. Не о предательстве мужа. Он не предавал. О предательстве свекрови? Да, но это было где-то на периферии, как зубная боль, которая ноет, но не мешает ходить.
Она думала о Грише.
О мальчике с Димиными бровями, который пять лет рос без отца, потому что пожилая женщина решила, что имеет право выбирать за других. О том, как он, наверное, спрашивал: «Мам, а где мой папа?» И что Ольга отвечала. Наверное, что-то вроде: «Он далеко». Или: «Он не может приехать». Или просто молчала.
Ирина не знала, как устроено материнство без отца. Но она знала, как устроено молчание. Она сама молчала двенадцать лет. Молчала, когда Дима задерживался на работе и не звонил. Молчала, когда свекровь переставляла мебель в их квартире, не спрашивая. Молчала, когда хотела плакать, потому что считала: сильные не плачут, они моют посуду.
А Ольга не молчала. Ольга приехала. С ребёнком на заднем сиденье, с потёртыми туфлями, с усталым голосом. Приехала и сказала: вот он, ваш сын.
Это требовало мужества. Ирина это понимала.
Когда она вернулась с балкона, Ольга собиралась уходить. Надевала туфли в прихожей, застёгивала Грише куртку.
- Подождите, сказала Ирина.
Ольга подняла голову. У неё были глаза человека, который готов к отказу. Который всю дорогу сюда готовился к тому, что его попросят уйти и не возвращаться.
- Вы голодные?
Ольга моргнула.
- Что?
- Вы с Гришей. Вы обедали?
Гриша дёрнул маму за рукав.
- Мам, я хочу есть. Мы же не обедали.
Ольга посмотрела на Ирину. Потом на Диму, который стоял в дверях кухни и, кажется, не дышал.
- Нет. Мы ехали долго, не успели.
- Я сварю суп. Садитесь.
Ирина пошла на кухню. Открыла холодильник. Достала курицу, морковь, лук. Руки знали, что делать. Они всегда знали. Чистить, резать, ставить на огонь. Бытовые движения, которые спасали её всю жизнь, когда голова отказывалась думать.
Дима подошёл сзади.
- Ира.
- Помоги мне. Почисть морковь.
Он взял нож. Они стояли рядом у столешницы и чистили овощи молча. Как раньше. Как всегда. Только на этот раз в гостиной сидела женщина с ребёнком, который мог бы быть их общей проблемой, а мог бы быть их общим испытанием, и разница между первым и вторым зависела от того, что они сделают дальше.
- Я не знала, что твоя мать на такое способна, сказала Ирина, не поворачиваясь.
- Я тоже.
- Ты поедешь к ней?
- Да. Но не сегодня. Сегодня я здесь.
