Вымыла турку. Поставила чайник.
За стеной у соседей работал телевизор, и сквозь стену доносился неразборчивый смех. Галина стояла у окна и думала о том, что трещина на потолке всё ещё не зашпаклёвана. И что магнит в виде Эйфелевой башни нужно повесить обратно.
А потом подумала: может, не нужно.
Может, пусть так.
Лёша позвонил на следующее утро.
- Мам, ты ему звонила?
- Звонила.
- И?
- И ничего. Поговорили.
Пауза.
- Ты злишься на меня?
Она подумала. Долго, секунд пять.
- Злюсь. Но не так, как вчера. Вчера я злилась на то, что ты молчал. Сегодня я злюсь на то, что тебе пришлось молчать. Это разные вещи.
- Мам...
- Приезжай в воскресенье. Я сварю борщ.
- Хорошо.
Она повесила трубку. Допила кофе. Вымыла чашку и поставила её в сушилку, рядом с другой, Лёшиной.
На холодильнике, на том месте, где висела салфетка, остался след от магнита: маленький круг на белой эмали. Салфетку она положила в шкатулку, к выписке. Магнит сунула в ящик.
На работе всё было как обычно. Цифры, отчёты, звонки. Коллега Марина Юрьевна принесла домашние пирожки с капустой и поставила тарелку на общий стол. Галина взяла один, откусила. Тесто было мягким, начинка тёплой, и от этого простого вкуса у неё защипало в носу.
Она отвернулась к монитору и быстро моргнула.
Никто не заметил.
В воскресенье Лёша приехал к двенадцати. Привёз клубнику в пластиковом контейнере и бутылку лимонада, который она любила, с тархуном.
Они сидели на кухне. Борщ стоял на плите, густой, тёмно-бордовый. Галина разливала его по тарелкам, и пар поднимался вверх, к потолку с трещиной.
- Лёш.
- Что?
- Я хочу, чтобы ты перестал ездить ко мне из чувства вины.
Он поднял голову от тарелки.
- Я не из чувства вины.
- Каждое воскресенье, двенадцать лет. Ты ни разу не пропустил.
- Потому что хочу. Не потому что должен.
- Правда?
Он посмотрел на неё. Серые глаза, прямой взгляд. Тот самый, не отцовский.
- Правда, мам.
Она кивнула. Положила ему в тарелку сметану, целую ложку. Он любил много сметаны в борще, с детства. Это не менялось.
- И ещё. Я хочу, чтобы между нами не было вещей, о которых мы не говорим. Больше никаких «он просил не рассказывать». Если ты знаешь что-то, что касается меня, ты мне говоришь. Договорились?
- Договорились.
- Обещаешь?
- Мам, обещаю.
Она помешала борщ в своей тарелке. Ложка звякнула о край, и звук был знакомым, домашним.
- Ешь давай. Остынет.
Он ел, а она смотрела на него и думала о том, что он всё-таки вырос. Не потому что ему тридцать, не потому что он работает и снимает жильё. А потому что он двенадцать лет нёс чужую тайну и не сломался. Согнулся, но выпрямился. Как та ложка, которую Роман когда-то погнул случайно, и она стала чуть кривой, но осталась рабочей.
Ложку Галина так и не выбросила. Она лежала в ящике с приборами, четвёртая слева.
Вечером, когда Лёша уехал, Галина открыла шкатулку. Выписка и салфетка лежали рядом, как два документа одной истории. Она посмотрела на них и закрыла шкатулку.
Потом подошла к шкафу. Открыла верхнюю полку. За банками с вареньем стояла кружка с надписью «Лучший папа». Двенадцать лет. Она не выбросила её, но и не доставала.
Галина взяла кружку. Протёрла полотенцем, потому что она была в пыли. Поставила в сушилку, рядом с двумя другими.
Три кружки в сушилке. Её, Лёшина и эта.
Она выключила свет на кухне и пошла в комнату. Легла. Потолок с трещиной. За стеной тишина, соседи уже спали.
Она закрыла глаза и впервые за пять дней не стала считать, сколько времени пройдёт до того, как она заснёт.
Просто заснула.
Автор: Копилка премудростей
