Галина слушала и понимала, что Светлана и права, и неправа одновременно. Это было как смотреть на предмет с двух сторон: с одной стороны стакан, с другой стороны ваза. Зависит от угла.
- Ты ему позвонишь? — спросила Светлана.
- У меня есть номер.
- Это не ответ.
- Я знаю.
На пятый день Галина пришла с работы, разулась, прошла на кухню и села за стол. Не включая свет. За окном было ещё светло, и кухня стояла в том странном вечернем полусвете, когда все предметы кажутся мягче, чем на самом деле.
Она сняла магнит, взяла салфетку. Набрала номер. Ждала восемь гудков. На девятом хотела нажать отбой, но он ответил.
- Алло?
Голос. Тот же голос. Чуть ниже, чуть глуше, но тот же. Она узнала бы его из тысячи голосов, и это её разозлило: тело помнит то, что голова давно решила забыть.
- Роман, это Галина.
Тишина. Долгая. Она слышала его дыхание, и оно было неровным.
- Галя?
- Да.
- Откуда у тебя...
- Лёша дал.
Снова тишина. Потом он сказал, очень тихо:
- Он тебе рассказал.
Не вопрос. Утверждение. Как будто он ждал этого звонка все двенадцать лет и знал, что однажды он раздастся.
- Да, Рома. Рассказал. И я нашла выписку.
Он молчал, и в этом молчании было столько всего, что она могла бы заполнить им целую комнату.
- Как ты? — спросил он наконец.
- Ты снял наши деньги, ушёл, не сказав мне правду, оставил меня на двенадцать лет думать, что ты вор и подлец, и сейчас спрашиваешь, как я?
- Да.
- Плохо, Рома. Мне плохо.
- Прости.
- Я не за этим звоню.
- А зачем?
Она не знала. Честно не знала. Она набрала этот номер, потому что салфетка на холодильнике жгла ей глаза каждый раз, когда она заходила на кухню, и потому что каждую ночь она просыпалась в три часа и не могла заснуть, и потому что трещина на потолке стала казаться ей длиннее.
- Хотела услышать голос. Живой.
- Я живой.
- Вижу. Слышу. Зачем ты это сделал?
- Ты бы осталась.
- Конечно, я бы осталась.
- Вот поэтому.
Она хотела закричать: это был мой выбор, не твой. Ты не имел права решать за меня. Ты не имел права ставить Лёшу перед этим. Но вместо крика из горла вышел звук, похожий на смех.
- Ты идиот, Рома.
- Знаю.
- Полный идиот.
- Да.
Она положила руку на стол. Пальцы легли рядом с сахарницей. Той самой, с отколотым краем.
- Как здоровье?
- Нормально. Пять лет ремиссии. Хожу, дышу. Немного задыхаюсь на подъёмах. Не курю.
- Ты работаешь сторожем.
- Лёша и это рассказал.
- Лёша рассказал всё.
Он помолчал.
- Я не жалуюсь, Галь. Я жив. Этого достаточно.
- А мне недостаточно.
- Чего тебе недостаточно?
- Знать, что ты жив и работаешь сторожем в Калуге. Мне этого мало.
Она сама не поняла, что имела в виду. Слова вышли раньше мысли. Но сказав их, она почувствовала, что они правильные. Точные. Как ключ, который подходит к замку, даже если ты не помнишь, от какой двери.
Они разговаривали сорок минут. Про Лёшу, про работу, про здоровье. Не про чувства. Не про прощение. Не про то, что было между ними. Разговор был бытовым, осторожным, как ходьба по льду в начале зимы, когда не знаешь, где тонко.
- Рома.
- Да?
- Я не прощаю тебя. Пока не прощаю.
- Я не прошу.
- Но я хочу, чтобы ты знал: я злюсь не на то, что ты снял деньги. Деньги — это бумага. Я злюсь на то, что ты решил за меня. Ты отнял у меня двенадцать лет. Не денег. Времени.
- Я знаю.
- И у Лёши отнял. Он нёс это один.
- Я знаю, Галь.
Она почувствовала, как что-то отпустило. Не всё. Не сразу. Но чуть-чуть, как будто кто-то ослабил верёвку на один узел.
- Я перезвоню. Может быть. Не обещаю.
- Хорошо.
- До свидания, Рома.
- До свидания, Галя.
Она положила трубку. Встала. Включила свет на кухне. Посмотрела на сахарницу с отколотым краем, на стол с кольцом от кружки, на окно, за которым темнело.
Потом достала из ящика выписку. Развернула. Посмотрела на цифры. Восемьсот семьдесят тысяч рублей. Цена жизни человека, которого она ненавидела двенадцать лет.
Сложила обратно. Положила не в ящик, а в шкатулку на полке, где хранились Лёшины детские рисунки и свидетельство о рождении.
