Лёша уехал в половине одиннадцатого. Галина закрыла за ним дверь, постояла в прихожей. На вешалке висела его зимняя куртка, та самая, из кармана которой выпала выписка. Он оставил куртку. Видимо, забыл. Или не забыл.
Она вернулась на кухню. Вымыла обе чашки, вытерла стол. Выписка лежала на краю, рядом с сахарницей. Галина взяла её, поднесла к глазам. Четырнадцатое марта две тысячи четырнадцатого. Восемьсот семьдесят тысяч.
На эти деньги они хотели купить Лёше квартиру. Однушку где-нибудь в Бутово или Митино. Считали, прикидывали, смотрели объявления по вечерам. Роман сидел с ноутбуком, она стояла за его спиной и говорила: «Вот эта, третий этаж, рядом с метро». А он отвечал: «Подождём, цены упадут».
Цены не упали. Роман заболел. Деньги ушли на то, чтобы он остался жив.
И Лёша до сих пор снимает комнату.
Галина положила выписку в ящик стола. Не выбросила. Сложила так же, вчетверо, по старым сгибам, и убрала к квитанциям за коммуналку. Потом выключила свет на кухне и пошла в комнату.
Спать не получалось. Она лежала на спине и смотрела в потолок. Трещина от люстры до угла, которая была здесь ещё при Романе. Он обещал зашпаклевать. Не успел.
Она думала о нём. Не о том, который стоял в прихожей с сумкой, а о том, который сидел в больнице и передавал через сына: скажи маме, что у тебя всё хорошо.
Скажи маме. Не «передай маме привет». Не «скажи, что я думаю о ней». Скажи маме, что у тебя всё хорошо. Он заботился о ней единственным способом, который ему оставался: через Лёшу. Через сына, которого поставил перед невозможным выбором.
Утром Галина проснулась в шесть, как всегда. Сварила кофе в турке. На дне осела гуща, и она подумала, что мать когда-то гадала на кофейной гуще, и всегда видела дорогу. Куда бы ни гадала, видела дорогу.
Она выпила кофе, вымыла турку и села за стол с телефоном. Открыла контакты. Пролистала до буквы Р. Романа там не было. Она удалила его номер в четырнадцатом году, в первую неделю после развода.
Набрала Лёшу.
- Мам? Рано.
- Дай мне его номер.
Пауза. Она слышала, как он дышит.
- Ты уверена?
- Нет. Дай номер.
Он продиктовал. Она записала на салфетке, потому что ручка оказалась ближе, чем телефон. Восемь цифр после кода. Она повторила их вслух, чтобы убедиться.
- Мам, ты ему позвонишь?
- Не знаю.
- Ладно.
- Лёш.
- Что?
- Спасибо. Что рассказал.
Он помолчал.
- Я должен был раньше.
- Да. Должен был.
Она нажала отбой и положила телефон на стол. Салфетка с номером лежала рядом. Галина посмотрела на неё, потом на окно. За окном было солнечно. Вишня отцвела, лепестков на карнизе больше не было.
Три дня она не звонила. Ходила на работу, готовила ужин, проверяла почту. Салфетка лежала на холодильнике, прижатая магнитом в виде Эйфелевой башни, который Лёша привёз из командировки.
На четвёртый день позвонила подруга Светлана. Они дружили с института, и Светлана была единственным человеком, которому Галина рассказала о разводе без купюр. Тогда, двенадцать лет назад, Светлана сказала: «Забудь его, Галька. Мужик, который забрал деньги, не мужик».
Теперь Галина не знала, стоит ли рассказывать.
- Галь, ты какая-то не такая, — сказала Светлана. — Голос вялый.
- Устала.
- Ты всегда устала. Но сейчас по-другому.
Галина помолчала. За окном проехал мусоровоз, и в трубке повисло его натужное гудение.
- Свет, если бы ты узнала, что человек, которого ты ненавидела двенадцать лет, сделал то, что сделал, чтобы защитить тебя...
- В каком смысле защитить?
- В прямом. Защитить от правды, которая бы сломала.
- Это смотря какая правда.
- Болезнь. Рак.
Светлана замолчала надолго.
- Это про Романа?
- Да.
- Откуда ты знаешь?
- Лёша рассказал.
- Лёша знал?
- Всё это время.
Светлана выдохнула в трубку.
- Ну, знаешь, Галька... Я тебе одно скажу. Это не защита. Это трусость. Решать за другого человека, что он может вынести, а что нет. Это не любовь, это контроль.
