- Да. После пар садился на электричку. Больница была в Подольске.
Она вспомнила. Лёша тогда стал приезжать домой реже. Она думала, институт, друзья, новая жизнь. А он ездил к отцу в онкологию.
- Ты мне врал.
- Я молчал. Это разные вещи.
- Нет, Лёша. Не разные.
Он опустил глаза на свои руки. Длинные пальцы лежали на столе, и она видела, как он сжал их, потом разжал. По одному пальцу.
- Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что не разные. Мне было восемнадцать. Отец попросил. Я не знал, как отказать ему и не предать тебя. И выбрал его. Потому что он мог умереть.
Галина молчала минуту. Или две. Время на кухне текло иначе, чем обычно, как будто часы замедлились.
Потом спросила:
- Он сейчас где?
- В Калуге. У него квартира. Работает сторожем на складе. Пенсия маленькая, после болезни группу не дали.
- Сторожем?
- Да.
- Он же инженер.
- Мам, после химии и операции он три года не мог подняться на второй этаж без одышки. Инженером его никуда не взяли. Возраст, здоровье.
Она представила Романа. Не того, который ушёл, а нынешнего. Ему сейчас пятьдесят шесть. Невысокий, метр семьдесят девять, тёмные волосы, которые наверняка уже седые. Широкие ладони с короткими пальцами, которыми он когда-то чинил кран и собирал Лёше велосипед.
Сторож на складе в Калуге.
- Он знает, что я нашла выписку?
- Нет.
- Ты ему скажешь?
- Не знаю. Зависит от тебя.
Галина подошла к столу. Взяла сахарницу с отколотым краем, повертела в руках. Поставила обратно.
- Двенадцать лет. Я двенадцать лет думала, что он вор.
- Я знаю.
- Я двенадцать лет работала на двух работах, потому что он забрал наши деньги.
- Я знаю, мам.
- А ты молчал.
- Да.
Она посмотрела на него, и ей показалось, что она видит не тридцатилетнего мужчину, а того восемнадцатилетнего мальчика, которому отец пришёл в комнату вечером и сказал: я болен, я ухожу, не говори маме. И этот мальчик взял на себя то, что не должен был нести.
- Ты из-за этого не женишься? — спросила она вдруг.
Лёша поднял глаза.
- В смысле?
- Ты боишься. Что придётся выбирать. Между одним человеком и другим.
Он не ответил. Но она увидела, как дёрнулся мускул у него на скуле. Попала.
Они просидели на кухне до десяти вечера. Чайник кипятился четыре раза. Галина слушала, спрашивала, снова слушала. Лёша рассказывал всё: как отец выглядел после первой химии, жёлтый, с потрескавшимися губами. Как Лёша привозил ему бульон в термосе, потому что больничная еда была несъедобной. Как Роман шутил, что похудел наконец-то, хотя худеть ему было некуда.
- Он передавал тебе привет. Каждый раз. Говорил: скажи маме, что у тебя всё хорошо. Не «у меня». «У тебя».
Галина вспомнила. Лёша действительно звонил ей тогда чаще, чем обычно. Раз в два-три дня. Всегда начинал с одного и того же: «Мам, у меня всё хорошо». Она радовалась. Думала, заботливый сын.
А он передавал привет от человека, которого она считала предателем.
- Когда стало ясно, что он выживет?
- Через полтора года. После операции. Хирург сказал: чисто. Отец позвонил мне из палаты, я стоял у метро, шёл снег. Он сказал: «Лёш, чисто». И замолчал. И я понял, что он плачет.
Галина сжала зубы. Не потому что не хотела слышать. Потому что представила эту сцену: Роман в больничной палате, с трубкой в руке, тощий, живой. А она в это время сидела на работе и ненавидела его.
- Почему он не позвонил мне? После того как вылечился?
- Он считал, что поздно. Что ты его не простишь.
- Он был прав. Я бы не простила.
Лёша посмотрел на неё.
- А сейчас?
Она не ответила. Встала, открыла окно. Ночной воздух пах мокрым асфальтом и чем-то цветочным, вишня у подъезда уже отцветала. Лепестки лежали на карнизе тонким слоем.
- Сейчас я не знаю. У меня нет ответа, который ты хочешь услышать.
- Я не хочу никакого ответа. Я хочу, чтобы ты знала правду.
- Через двенадцать лет.
- Да. Через двенадцать лет.
