Галина перечитала три раза. Потом села на табуретку и положила руки на колени, потому что пальцы начали мелко подрагивать. Восемьсот семьдесят тысяч. Это были их общие деньги, накопленные за шесть лет. На квартиру для Лёши, когда вырастет. Они откладывали с каждой зарплаты, она помнила каждый перевод, каждый месяц.
А через неделю после четырнадцатого марта Роман подал на развод.
Двенадцать лет назад всё выглядело иначе. Галине было сорок, Лёше восемнадцать. Роман пришёл вечером, поставил сумку в прихожей и сказал, что уходит. Без крика. Без объяснений, которые что-то бы объяснили.
- Я подал заявление. Тебе придёт повестка.
- Куда ты уходишь?
- К себе.
Он не сказал «к другой». Не сказал «от тебя». Сказал «к себе», как будто все эти годы жил в чужом месте. Галина стояла у дверного косяка, в руке полотенце, которым только что вытирала тарелку. Полотенце было влажным и пахло средством для мытья посуды, чем-то яблочным.
- А Лёша?
- Лёша взрослый.
Она хотела сказать: ему восемнадцать, какой он взрослый. Но промолчала, потому что горло перехватило. Не от слёз. От чего-то физического, как будто воздух стал гуще.
Роман ушёл в тот же вечер. Забрал чемодан, зимнюю куртку, бритву и зарядку от ноутбука. Всё остальное осталось. И кружка с надписью «Лучший папа», которую Лёша подарил ему на двадцать третье февраля в девятом классе. Кружка стояла в сушилке ещё три месяца, пока Галина не убрала её на верхнюю полку, за банки с вареньем.
После развода она проверила счёт. Там было пусто. Ноль рублей сорок три копейки. Она решила, что Роман снял деньги после развода, на новую жизнь. Злилась, но не подала в суд. Не хватило сил. Лёша тогда поступал в институт, и ей казалось: если начать судиться, всё развалится окончательно.
Она устроилась на вторую работу. Днём бухгалтерия в строительной фирме, вечером репетиторство по математике. Спала по пять часов. Похудела на семь килограммов за два месяца, и соседка Тамара Ильинична, встретив её у подъезда, спросила:
- Галь, ты болеешь?
- Худею, Тамара Ильинична.
- Ну, ты уж не переусердствуй.
Галина кивнула и пошла домой, считая ступеньки. Их было шестьдесят четыре до четвёртого этажа. Она знала это точно, потому что считала каждый вечер. Помогало не думать.
Лёша приезжал по воскресеньям. После института он устроился в IT-компанию, снял комнату на другом конце города, но каждое воскресенье садился на автобус и ехал к ней. Привозил что-нибудь: пакет мандаринов зимой, клубнику летом, однажды торт, который купил на распродаже за полцены и который оказался неожиданно вкусным.
Они пили чай на кухне. Галина ставила на стол сахарницу с отколотым краем, ту самую, из которой Роман когда-то брал сахар чайной ложкой, по три куска. Она не выбросила сахарницу, потому что другой не было. И покупать новую казалось глупым.
- Как на работе? — спрашивала она.
- Нормально. Проект сдали.
- А девушка?
- Мам.
- Ладно, ладно.
Он улыбался, и она видела в этой улыбке Романа. Те же морщинки у глаз, то же лёгкое сужение, как будто улыбка не до конца раскрывается. Лёша был высокий, метр восемьдесят четыре, на пять сантиметров выше отца. Худой, с длинными пальцами и привычкой крутить ложку, когда думает.
Об отце они не говорили. Это было их молчаливое соглашение, которое никто не обсуждал. Лёша иногда ездил к Роману, Галина это знала, но не спрашивала. А он не рассказывал.
И так двенадцать лет.
Теперь выписка лежала на столе, и всё, что Галина выстроила за эти годы, вся её конструкция из «прошло и прошло», из «я справилась», из «не держу зла», пошла тонкими трещинами.
Четырнадцатое марта. За неделю до развода. Не после.
Он снял деньги до того, как сказал ей. До того, как поставил сумку в прихожей. До того, как произнёс «к себе».
Он знал. Планировал. Собрал деньги и ушёл.
А Лёша... Она посмотрела на выписку снова. Выписка была старая, но хранилась аккуратно: кто-то носил её в кармане куртки, но не выбрасывал. Не забыл, а хранил. Зачем?
Галина набрала его номер.
- Лёш, ты можешь приехать?
