— Мы встречаемся уже почти полгода, Кирилл, — Татьяна безжалостно добивала его, наслаждаясь каждой секундой его морального крушения. — Он моложе тебя, он занимается спортом, и у него, в отличие от тебя, нет маниакальной привычки самоутверждаться за счет женщин. Знаешь, каково это, когда нормальный мужчина смотрит на тебя с искренним восхищением? Когда он сходит с ума от моего тела, целует каждую складку и шепчет, что я самая желанная женщина на свете? Нет, ты этого никогда не поймешь. Твой предел — это жрать макароны на ночь, отращивать брюхо и плеваться ядом. Моя сумка собрана. Я ухожу.
Это был абсолютный, контрольный выстрел в упор. Последний ржавый гвоздь в крышку гроба его непомерно раздутого мужского эго. Иллюзия тотального контроля рассыпалась в прах, обнажив перед Кириллом зияющую пропасть его собственного, ничем не прикрытого ничтожества. Он не мог переварить, не мог физически принять тот факт, что его законная жена — его личная собственность, его персональная груша для битья — не просто наставила ему рога, но и нашла человека лучше, успешнее, полноценнее. Она смешала его с грязью на его же собственной кухне, растоптала его статус доминирующего альфы.
Зрачки Кирилла резко расширились, почти полностью затопив радужку черным цветом. Лицо, еще мгновение назад бывшее бледным от глубокого шока, мгновенно приобрело землисто-серый, мертвенный оттенок. Разум полностью отключился, уступив место первобытным, неконтролируемым животным инстинктам. Ядовитая обида, жгучая, уродливая ревность и осознание полного, унизительного краха слились в единый, обжигающий ком слепой ярости. Он больше не видел перед собой женщину, с которой прожил десять лет. Он видел врага, который только что хладнокровно уничтожил всю его жизнь и лишил его единственного источника самоутверждения.
Глухо, утробно зарычав, словно раненый зверь, Кирилл резко рванулся вперед, одним мощным ударом опрокидывая на пол тяжелый кухонный стол.
— Сдохнешь прямо здесь, дрянь! — дико, на срыве связок заорал Кирилл, бросаясь вперед всем своим массивным корпусом.
Перевернутый кухонный стол с оглушительным, уродливым грохотом рухнул на бок. Фарфоровые тарелки разлетелись на десятки острых осколков, а жирный соус и остатки пережаренного мяса шлепнулись на дешевый линолеум, превращая пол в скользкое, грязное месиво. В два огромных, неуклюжих шага мужчина преодолел разделявшее их расстояние, совершенно не обращая внимания на громкий хруст битой посуды под ногами.
Его толстые, влажные от пота руки с чудовищной силой сомкнулись на шее Татьяны, впечатывая ее спиной в жесткий, угловатый край кухонной столешницы. Из ее легких со свистом вышибло остатки кислорода. Удар был настолько резким и тяжелым, что в позвоночнике раздался пугающий глухой хруст, а перед глазами на мгновение вспыхнули слепящие белые пятна. Кирилл навалился на нее всем своим рыхлым весом, намертво придавливая к гарнитуру, обдавая лицо жены кислым запахом нечищеного рта и застарелой агрессии.
Но привычного страха больше не было. На месте десятилетней покорности мгновенно вспыхнул чистый, первобытный инстинкт самосохранения, смешанный с концентрированной, ледяной ненавистью. Татьяна не стала пытаться разжать его мертвую хватку или судорожно хватать ртом воздух, тратя драгоценные силы. Ее правая рука машинально скользнула по столешнице вслепую и нащупала тяжелую, массивную разделочную доску из цельного дуба. Не теряя ни доли секунды, она перехватила ее поудобнее и с максимальным, звериным усилием обрушила кусок твердого дерева прямо на висок и скулу мужа.
Раздался влажный, тошнотворный звук удара плотного дерева о лицевую кость. Кирилл коротко, болезненно крякнул. Хватка на ее шее рефлекторно ослабла. Из глубокой рваной ссадины над его бровью моментально брызнула густая, темная кровь, заливая ему правый глаз и стекая по потной щеке на воротник рубашки. Он отшатнулся, мотая головой, словно оглушенный на бойне бык, но физическая боль не отрезвила его. Она лишь окончательно сорвала последние ограничители, переведя
