Он отложил телефон. Посмотрел на неё. Брови сошлись на переносице, и морщинка между ними стала глубже.
- Что случилось?
- Сядь.
Он сел. Рита стояла напротив, прислонившись к дверному косяку. Между ними был метр, может, полтора. И девять лет.
- Я увидела на Лизе серьги, похожие на мои. Те, что ты подарил. И я подумала, что это ты ей их подарил тоже.
Гриша не двинулся. Три секунды. Пять.
- Что?
- Я подумала, что ты и Лиза.
Он встал. Сел. Снова встал.
- Рит, ты... Ты серьёзно сейчас?
- Я серьёзно.
- Лиза, твоя сестра Лиза?
- У меня одна сестра.
Он прошёлся по кухне. Три шага до окна, три обратно. Остановился.
- Я выбирал тебе серьги два часа. Два часа стоял в магазине как дурак, потому что не знаю, что тебе нравится. Потому что за девять лет ни разу не спросил, какие камни тебе нравятся. Мне продавщица помогала. Девчонка лет двадцати. Она сказала: голубой подходит к серым глазам. У тебя серые глаза, Рит.
Он говорил быстро. Не злился. Голос был тот же, что всегда, чуть глуховатый, с хрипотцой от утреннего кофе. Но руки он убрал в карманы, и Рита видела, как под тканью сжимаются кулаки.
- Я ни разу. Слышишь? Ни разу.
- Я знаю.
- Откуда знаешь, если только что обвиняла?
- Я не обвиняла. Я сказала, что подумала.
- А разница?
Рита молчала. Разница была. Но маленькая. Как между застёжкой-гвоздиком и английским замком.
Гриша вынул руки из карманов. Сел за стол. Побарабанил пальцами. Рита смотрела на его пальцы и думала: вот он барабанит. Как всегда. Мир не рушится. Просто трещина стала видна обоим.
- Мне обидно, сказал он. Не зло. Просто обидно. Я старался.
- Я знаю, что старался.
- А ты решила, что я с Лизой.
Он покачал головой. Встал, налил воды из-под крана, выпил. Поставил стакан.
- У Лизы мужик есть, сказала Рита. Вадим. Он ей и подарил.
- Вадим.
- Да.
- Хорошо.
Он сказал «хорошо», но интонация была как закрытая дверь. Без хлопка, без звука. Просто закрытая.
Три дня они разговаривали как обычно. Завтрак, ужин, «передай соль», «Лёшка, уроки сделал?». Но в промежутках между словами стало больше воздуха. Не молчание, а именно воздух. Как если раздвинуть мебель в комнате: вроде всё то же, а пространство другое.
В пятницу вечером Гриша сидел на диване и смотрел футбол. Рита вошла, села рядом. Он не повернулся, но подвинулся, давая ей место. Привычка. Автоматизм.
- Гриш.
- М.
- Мне было страшно.
Он повернулся. Телевизор бубнил. Кто-то забил гол, и трибуны зашумели, но это было далеко, в другом мире.
- Не из-за серёг. Мне было страшно, что я так быстро поверила. Что это возможно. Что ты мог.
- Я не мог.
- Я теперь знаю. Но тогда, в ту секунду, когда я увидела камни в Лизиных ушах, у меня всё упало. Всё. Как будто пол провалился.
Он молчал. Рита продолжила, потому что остановиться уже не могла.
- Мы мало разговариваем. Не про Лёшку, не про деньги. Про нас. Я не помню, когда ты последний раз спросил, как я себя чувствую. Не «как дела», а по-настоящему.
- Я спрашиваю.
- «Как дела» это не вопрос. Это звук.
Гриша потёр переносицу. Морщинка стала ещё глубже.
- Я не умею по-другому, Рит. Ты же знаешь.
- Знаю. Но я устала знать и делать вид, что нормально.
Трибуны на экране снова зашумели. Кто-то выбежал к воротам. Гриша нажал на пульт, и телевизор замолчал.
- Ты хочешь, чтобы я что-то изменил?
- Я хочу, чтобы ты меня видел. Не серьги подбирал, а видел.
Она сказала это и сама удивилась, потому что не знала, что именно это хотела сказать. Слова пришли сами, откуда-то из-под рёбер, из того места, где четыре ночи подряд гудел невидимый провод.
Гриша смотрел на неё. Долго. Без выражения. Потом протянул руку и взял её за запястье. Не за руку. За запястье. Там, где пульс.
- Я вижу, сказал он.
Рита не ответила. Пульс стучал под его пальцами, и она чувствовала, как он считает удары. Или ей казалось, что считает.
В субботу Лиза прислала фотографию. Она и мужчина лет тридцати пяти, светловолосый, с широкой улыбкой, в расстёгнутой куртке. На фоне какого-то кафе. Подпись: «Познакомься. Это Вадим.»
