Рита резала пирог. Нож входил мягко, тесто крошилось.
- Лиз.
- М?
- Мне нужно знать, кто подарил тебе серьги.
Тишина. Долгая, густая, как тесто на дрожжах. Лиза поставила кружку на стол.
- Почему тебе это так важно?
- Потому что у меня такие же.
Лиза моргнула. Один раз, другой. Потом посмотрела на сестру, и что-то в её лице изменилось. Не выражение. Цвет. Она побледнела от скул вниз, к подбородку, как будто кровь отхлынула в одну секунду.
- Как такие же?
- Вот так. Гриша подарил мне на годовщину. Серебро, голубой топаз, продолговатые камни. И через две недели я вижу их на тебе.
Рита говорила спокойно. Она репетировала этот разговор четыре дня. В душе, по дороге на работу, перед зеркалом в ванной. Каждое слово было выверено и выглажено, как бельё утюгом.
Лиза молчала. Пальцы обхватили кружку, костяшки побелели.
- Рит, ты что, думаешь...
- Я не знаю, что думать. Поэтому спрашиваю.
- Гриша? Рит, ты серьёзно?
- Серьёзнее некуда.
Лиза отодвинула кружку. Встала. Села обратно. Руки легли на стол ладонями вниз.
- Мне их подарил Вадим.
Тишина.
- Какой Вадим?
- Вадим с работы. Мы встречаемся три месяца. Я не говорила, потому что он женат. Был женат. Разводится.
Рита смотрела на сестру. Лиза не отводила глаз. Это была не та улыбка, не тот жест с конфетами под подушкой. Это были красные пятна на шее и голос, который чуть дрожал на согласных.
- Вадим, повторила Рита.
- Да. Вадим Олегович. Он директор нашего салона. Ну, совладелец.
- И он подарил тебе серьги.
- На день рождения. Мой день рождения, Рит. Двадцать седьмого сентября. Помнишь?
Рита помнила. Двадцать седьмого сентября она забыла поздравить Лизу, потому что в тот день у Лёшки была температура тридцать восемь и семь, и она бегала между аптекой и кухней до десяти вечера.
- Помню.
- Вот. Он подарил. Я не знала, что они такие же, как твои. Честное слово.
Лиза потянулась к уху, сняла серьгу. Положила на стол. Камень блеснул под лампой.
- Посмотри сама. Может, они другие. Может, не точно такие.
Рита взяла серьгу. Повертела. Камень был чуть меньше, чем у неё. И застёжка другая: у Лизиной английский замок, у Ритиной гвоздик с силиконовой заглушкой.
- Другая застёжка, сказала Рита.
- Видишь.
Рита положила серьгу на стол. Придвинула обратно к Лизе.
Пирог остывал. По кухне плыл запах корицы, и за окном кто-то сигналил во дворе, длинно и настойчиво.
Ночью она достала свои серьги из-под полотенец. Открыла коробочку. Камни лежали в бархатных гнёздах, голубые, прохладные.
Другая застёжка. Другой размер камня. Другой магазин, может быть.
Но одинаковый цвет. Одинаковая форма. И одинаковое ощущение: кто-то выбирал это специально, думая о женщине, которая будет носить.
Гриша думал о ней. Вадим думал о Лизе. Два мужчины зашли в два магазина и выбрали похожие камни для двух разных женщин. Совпадение, которое не значит ничего. Кроме того, что голубой топаз красиво смотрится в серебре и стоит четыре тысячи рублей.
Рита села на кровать. Серьга лежала на ладони, маленькая, лёгкая.
Она думала о том, как легко оказалось поверить. Не в измену даже, а в то, что Гриша способен. Что он мог. Что девять лет, сын, борщи по средам, куртки и утренний кашель, всё это не защита. Ничто не защита, если внутри уже есть трещина.
Вот что было страшно. Не серьги. Трещина.
Она не доверяла ему. Не в этот конкретный момент, а вообще. Давно. Может, с тех пор, как он стал задерживаться на работе по четвергам. Или с тех пор, как перестал целовать её, уходя утром. Или ещё раньше, с того вечера, когда она рассказала про повышение, а он спросил: а зарплату прибавят? И всё. Ни «молодец», ни «рад за тебя». Только про деньги.
Мелочи. Мелочи, которые копились, как известковый налёт на кране. Не видно, пока не начнёшь оттирать.
Рита надела серьги. Посмотрела в зеркало на комоде. В полутьме камни не блестели, но она знала, что они голубые. Знала на ощупь.
Утром она сказала Грише:
- Нам надо поговорить.
