Дома, за полночь, когда чай уже остыл в чашках, а Оля наконец ушла спать, Римма Викторовна сидела на кухне, кутаясь в старую шаль, и молчала непривычно долго. Валентина мыла посуду, специально не оборачиваясь, давая свекрови время.
— Знаешь, что самое страшное было там, на трассе? — вдруг заговорила Римма Викторовна. — Не мужики эти с грузовиком. А то, что я поняла: позвони я хоть кому — соседке, сестре, — никто бы не приехал так быстро, как вы. Только вы.
Валентина отложила губку, повернулась.
— Мы же семья, Римма Викторовна.
— Семья, — та усмехнулась горько. — А я тебя за эту семью восемь лет поедом ела. За холодец, за билеты эти проклятые, за то, что ты не так посуду в шкаф ставишь.
— Не надо сейчас об этом.
— Надо, Валя. Надо, — Римма Викторовна выпрямилась, и в её голосе прорезалась прежняя твёрдость, только направленная теперь не наружу, а внутрь себя. — Я растила Серёжу одна, после того как отец сбежал. И вбила себе в голову, что должна контролировать каждую копейку в семье, иначе всё развалится, как тогда развалилось моё. А ты пришла и стала эту копейку тратить по-своему.
В этот момент на кухню вошёл Сергей — босиком, в футболке, явно проснувшийся от голосов.
— Что происходит?
— Ничего, сынок, иди спать, — Римма Викторовна махнула рукой, но тут же остановила его взглядом. — Хотя нет, постой. Останься. Тебе тоже полезно послушать.
Она встала, подошла к окну, за которым чернела ночная улица, и продолжила, не оборачиваясь:
— Я ведь испугалась там не грабителей. Я испугалась, что окажусь никому не нужна. Что состарюсь одна, как моя мать. Она умерла в одиночестве, знаете? Никто не приехал, даже я — работала в две смены, оправдывалась перед собой, что времени нет. А оказалось — просто боялась смотреть, как она угасает.
Валентина застыла с полотенцем в руках. Она никогда не слышала от свекрови ничего подобного — только упрёки, только требования, только вечное недовольство, за которым, оказывается, пряталось что-то куда более простое и человеческое.
— Мама, — тихо сказал Сергей, — почему ты никогда не рассказывала?
— А что рассказывать? Что я боюсь остаться одна? Что каждый ваш шаг в сторону я воспринимаю как то, что меня списывают со счетов? — она резко повернулась, и в глазах у неё стояли слёзы, которые она явно с трудом сдерживала. — Валя купила плацкарт — и я сразу решила: вот, я больше не важна, со мной больше не считаются, экономят в первую очередь на мне.
— Это неправда, — Валентина шагнула ближе. — Мы экономили, чтобы был хороший подарок Кате. Не потому что вы не важны.
— Я знаю. Теперь знаю. Но там, на трассе, в темноте, все эти мысли навалились разом, и я не смогла удержать язык за зубами перед этим... таксистом. Наговорила ему гадостей, он психанул и высадил меня.
Сергей опустился на стул рядом с матерью.
— Так что там правда случилось? Ты сказала — обманул, бросил.
— Он не обманул, — призналась Римма Викторовна, опустив глаза. — Я просто... начала кричать на него, что он меня везёт не той дорогой, что он специально накручивает счётчик. А он развернулся и сказал: "Женщина, выходите, я так не работаю". И уехал. Я сама виновата.
Тишина повисла над кухней — не тяжёлая, а какая-то очищающая, будто после долгого дождя.
— Свадьба через девять дней, — наконец сказала Валентина. — Может, всё-таки поедем вместе? Я пересчитаю бюджет, найду доплату на билет получше.
— Нет, — Римма Викторовна покачала головой неожиданно твёрдо. — Поеду в плацкарте. Как ты и решила. Хочу... хочу попробовать не бояться этого. И вас чтобы не заставлять оправдываться каждый раз ради моего спокойствия.
Через девять дней, на перроне, Римма Викторовна стояла с небольшим чемоданом — новым, компактным, который сама выбрала накануне, сказав, что старый слишком тяжёлый и вечно цепляется за всё подряд.
— Плацкарт, вагон седьмой, — она проверила билет и вдруг усмехнулась. — Знаешь, Валя, а мне даже интересно стало. Столько лет ездила в купе, а что там, в плацкарте, происходит — понятия не имею.
