Антонина Павловна наконец подняла взгляд, и в нём промелькнуло что-то похожее на испуг. Быстро спрятала его за нарочитой строгостью.
— Это не твоего ума дело.
— Не моего?! — Светлана почти задохнулась. — Мама, эта дача была единственным, что осталось от папы! Я туда возила своих детей! Они там делали первые шаги, на той самой веранде!
— Дети выросли уже, — отрезала мать. — Хватит ныть про веранду.
В кухню заглянула соседка тётя Зина, услышавшая крик через тонкую стену хрущёвки, но, почуяв неладное, тут же исчезла обратно. Светлана машинально отметила скрип закрывающейся двери — где-то на периферии сознания, как будто это имело сейчас значение.
— Сколько ты получила за неё? — спросила она тихо, слишком тихо для того накала, что бушевал внутри.
— Какая разница.
— Скажи мне сумму, мама.
— Два восемьсот.
Светлана сжала пальцами край стола. Два миллиона восемьсот тысяч. За дачу, которую отец строил своими руками двадцать лет, за каждую доску которой была заплачена не только деньгами, но и его здоровьем, его временем, его жизнью.
— И куда делись эти деньги? — Голос сорвался на хрип. — Какие неприятности у Игоря такие, что стоят отцовской дачи?
Мать молчала, разглядывая узор на клеёнке так внимательно, будто видела его впервые.
— Мама. Я задала вопрос.
— Долги у него были. Серьёзные.
— Какие долги?! Откуда у двадцатипятилетнего парня долги в два восемьсот?!
Антонина Павловна резко встала, чашка звякнула о блюдце.
— Хватит допроса! Дача была моя, я и решала, что с ней делать!
— Моя дача тоже была! Папина! Не только твоя!
— Не была она ничья, кроме моя! — выкрикнула мать, и в этом крике было что-то нервное, надломленное, совсем не похожее на её обычную сдержанность.
Светлана замерла. За двадцать восемь лет она ни разу не слышала, чтобы мать так срывалась. Что-то здесь было не так. Что-то гораздо больше, чем просто продажа старой дачи.
— Мама, — сказала она медленно, — кто такой этот Игорь на самом деле?
Антонина Павловна отвернулась к окну. Плечи её, обычно прямые и крепкие, вдруг ссутулились, будто на них легла невидимая тяжесть, которую она тащила слишком долго в одиночку.
— Я тебе потом расскажу.
— Нет. Сейчас.
Антонина Павловна долго смотрела в окно, на бельевые верёвки между домами, на голубя, что топтался по карнизу.
— Садись, — сказала она наконец. — Раз начала спрашивать, дослушаешь до конца.
Светлана опустилась обратно на табурет, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный комок предчувствия.
— Помнишь, я в девяносто шестом ездила к тётке в Воронеж? На два месяца уезжала.
— Помню. Мне было семь, я плакала, что ты долго не возвращаешься.
— Я не к тётке ездила. — Антонина Павловна впервые за весь разговор посмотрела дочери прямо в глаза. — Я рожала там. Мальчика.
Кухня будто оглохла. Даже холодильник перестал гудеть, или так показалось Светлане.
— Что?
— Игорь — твой брат. Сводный. От человека, с которым у меня было до твоего отца... в общем, неважно уже, с кем.
— Ты отдала его?
— Отказалась в роддоме. Думала — так лучше будет. Для всех.
Светлана сидела, не в силах произнести ни слова. Мысли путались, цеплялись одна за другую — двадцать восемь лет жизни, которые внезапно перестали быть тем, чем казались.
— И всё это время... — она с трудом подбирала слова, — ты знала, где он? Следила за ним?
— Узнала, когда ему было двадцать. Через знакомых. Стала иногда деньги посылать, через подругу передавала, чтобы не спалиться перед твоим отцом. А когда он умер, мы с Игорем стали видеться открыто.
— У него долги, — повторила Светлана те самые слова, которые час назад казались просто враньём. — Серьёзные долги, ради которых ты продала папину дачу.
— Кредиторы серьёзные люди, Светик. Я испугалась за него.
Светлана почувствовала, как к горлу подкатывает что-то горькое, не имеющее названия — не злость, не обида, а что-то третье, незнакомое.
— А за меня ты когда-нибудь так пугалась?
Антонина Павловна вздрогнула, будто получила пощёчину.
— Что ты такое говоришь?
