— Мам, — голос Иры стал жёстче, — а ты у него комнату проверяла? Не в смысле обыск, а так, невзначай зайти?
Антонина почувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз. Зайти к сыну в комнату. Искать доказательства против собственного ребёнка. До чего она дожила.
— Не знаю, смогу ли я.
— Сможешь. Ты же не себе ищешь оправдание, мам. Ты правду ищешь.
Геннадий вернулся с работы около семи, усталый, в пропылённой спецовке. На кухне его ждал ужин — Антонина варила борщ, как ни в чём не бывало.
— О, борщ. Голодный как волк, — он сел за стол, потёр руки.
— Кушай, сынок.
Светлана вышла из своей комнаты, принюхалась, тоже села.
— Гена, а у тебя сегодня зарплата случайно не была? — спросила Антонина, разливая борщ по тарелкам.
— Через неделю только.
— А я смотрю, ты вчера новые наушники купил. Дорогие, видела коробку в мусоре.
Геннадий замер с ложкой на полпути ко рту.
— Это давно лежали, просто коробку выкинул только сейчас.
— Странно. Я помню, как раз вчера утром в твоей комнате прибиралась, никакой коробки не было.
— Мам, ты что, шпионишь за мной?
— Я убираюсь в своей квартире, Геннадий Петрович. Не шпионю.
Светлана отложила ложку, переводя взгляд с мужа на свекровь и обратно.
— Гена, ты правда наушники купил? На какие шиши, мы же договаривались, что до зарплаты только на еду тратим.
— Да отстаньте вы обе! — он встал, едва не опрокинув стул. — Что за допрос устроили?
— Это не допрос. Это просто вопрос матери сыну, — Антонина говорила тихо, но в голосе появился металл, которого Геннадий не слышал давно.
— Сядь, Гена, — Светлана схватила его за рукав. — Я тоже хочу знать про наушники.
В комнате повисла гнетущая тишина. Геннадий стоял, не зная, куда деть руки, словно мальчишка, пойманный за разбитой вазой.
— Ладно, — выдавил он наконец. — Купил я наушники. На свои деньги. Премию дали внеплановую.
— Покажи расчётный лист, — потребовала Светлана.
— Дома он, на работе оставил.
— Странно, — повторила Антонина. — Премии у вас всегда на карту приходят, а не наличкой. Ты мне сам говорил.
Геннадий молчал. Его молчание было красноречивее любых слов.
— Гена, — голос Светланы дрогнул, — это ты у мамы деньги взял?
Геннадий рухнул на стул, как будто из него вынули стержень. Долго смотрел в тарелку с остывающим борщом, не поднимая глаз.
— Гена, — повторила Светлана, и в этот раз её голос звучал уже не вопросом, а приговором. — Отвечай.
— Я хотел вернуть, — выдохнул он наконец. — Честное слово, хотел.
Антонина почувствовала, как у неё сводит горло. Не от злости даже — от того тихого ужаса, что подтверждение худшего иногда страшнее самой неизвестности.
— Зачем тебе понадобились мои похоронные деньги, Гена? — она старалась говорить спокойно, но руки у неё мелко тряслись.
— Не похоронные они, мам! Они просто лежали! А мне нужно было срочно...
— Куда срочно?! — Светлана вскочила, грохнув стулом о пол. — На наушники?!
— При чём тут наушники! Наушники я правда на премию купил, говорю же! А деньги мамины... — он замолчал, нервно потирая шею.
— Договаривай, — Антонина встала напротив сына, и впервые за весь вечер он поднял на неё глаза.
— Я Витьке отдал. Другу. У него проблемы, его коллекторы прижали, грозились ноги переломать. Он ко мне пришёл, ночью, весь трясся. Я не мог отказать, мам, понимаешь? Не мог!
Светлана издала странный звук — не то всхлип, не то смешок.
— Ты влез в наши, в мамины деньги, ради какого-то Витьки? Мы три месяца на ремонт крыши копим! Три месяца, Гена!
— Я хотел отдать! С зарплаты, частями!
— А если бы мама про похороны узнала после того, как они понадобятся? Что тогда?! — Светлана почти кричала.
Антонина медленно опустилась на табуретку. В голове билась только одна мысль: тридцать восемь лет она растила этого мальчика. Учила делиться последним, помнила, как он, пятилетний, отдавал свою конфету плачущей девочке во дворе. А вырос — и тайком обчистил собственную мать, даже не спросив.
— Ты мог попросить, — сказала она тихо. — Я бы дала. Может, не всю сумму, но дала бы.
