Лена смотрела на неё. Думала о том, как много человеку нужно времени, чтобы произнести эти слова. Три месяца одиночества, очевидно, оказались убедительнее всех разговоров.
— Я принимаю ваши извинения, — сказала она.
Андрей поставил чайник. Они сели за стол. Разговор был осторожным, как разговор людей, которые знают, что лёд под ними тонкий, но всё же идут.
Всё изменилось, и никто не делал вид, что ничего не произошло. Надежду Леопольдовну они принимали с теплотой, но на определённом расстоянии, как принимают человека, которому доверяют осторожно и без прежней открытости. Она это чувствовала и вела себя иначе: больше слушала, меньше требовала. Может быть, одиночество кое-чему её научило. Может быть, просто устала.
На даче они больше не бывали. Клумбы так и остались пустыми — Надежда Леопольдовна купила несколько горшков с геранью и поставила их на крыльцо. Окна вставила деревянные, простые, какие и хотела.
А Лена с Андреем той же осенью поехали на Байкал. Лена смотрела на воду такого невозможного цвета, что казалось, будто её покрасили специально, и думала о том, что четыре года она вкладывала силы в чужую дачу, а могла вот так — стоять у края огромного озера, чувствовать холодный ветер с воды и знать, что рядом человек, который выбрал её сторону, когда это было важно.
На следующий год они поехали в Карелию. Потом был Алтай. Потом — старинный волжский город, где они неделю бродили по переулкам и ели пироги с рыбой в маленьких кафе.
Фарфоровых голубей Лена так и не выбросила. Она отнесла осколки к реставратору, и тот сложил их обратно — почти незаметно, только если знать, где смотреть, можно было увидеть тонкие золотистые линии на белом фарфоре. Говорят, японцы именно так и чинят разбитое: золотом, чтобы место излома стало частью красоты, а не её отсутствием. Лена поставила голубей обратно на полку. Иногда смотрела на них и думала о бабушке. Иногда — о том, что некоторые вещи становятся ценнее именно после того, как их пытались сломать.
Автор: Репчатый лук
