— Мир, который держится только на твоих усилиях, — это не мир. Это перемирие.
Она тогда не нашла что ответить. Он был прав, но она ещё надеялась.
После первого звонка насчёт квартиры Надежда Леопольдовна позвонила снова через три дня. Потом ещё через два. Потом разговоры про «переписать на Оксану» начались при каждом удобном случае: за обеденным столом в воскресенье, когда все собирались вместе, в телефонных разговорах, в случайных репликах, которые свекровь бросала как бы вскользь, но с точностью человека, который знает, куда целиться.
Оксана, младшая сестра Андрея, сама по себе была девушкой живой и вполне симпатичной. Ей было чуть за двадцать, она работала в небольшом магазине, мечтала поступить в институт на дизайн и жила с матерью, которая ежедневно объясняла ей, что она делает всё не так. Лена относилась к ней тепло: иногда они вместе пили кофе, и Оксана рассказывала о своих мечтах немного застенчиво, словно не привыкла, что кто-то её слушает.
Но то, что требовала Надежда Леопольдовна, было несправедливым. Лена понимала это ясно, как понимают очевидные вещи, не требующие долгих рассуждений. Квартира досталась ей от бабушки, которая любила именно её и именно ей хотела оставить своё главное имущество. Это был жест любви, последнее «я думала о тебе». Отдать его по приказу женщины, которая за четыре года так и не сказала ничего доброго, — нет. Этого Лена сделать не могла.
Она сказала об этом Надежде Леопольдовне прямо, в один из воскресных обедов.
— Я понимаю вашу заботу об Оксане, но квартиру я переписывать не стану.
Свекровь посмотрела на неё долгим взглядом, в котором читалось изумление человека, впервые столкнувшегося с настоящим сопротивлением.
— Ты подумай хорошенько, — сказала она тихо. — Подумай.
Думать Лене не пришлось: Надежда Леопольдовна думала за неё каждый день. Звонки стали ежедневными. Потом начались визиты, во время которых свекровь переходила от уговоров к претензиям, от претензий к обвинениям. Она говорила, что Лена бессердечная, что она не понимает, что такое семья, что человек, который имеет две квартиры, когда молодая девушка ютится с матерью, — это нехороший человек.
Андрей пытался остановить мать, но она умела так искусно переключаться — то начинала плакать, то обвиняла его самого в том, что он «под каблуком», — что разговоры ни к чему не приводили. После её уходов Андрей садился рядом с Леной и молчал. Иногда говорил:
— Прости её.
— Я прощаю, — отвечала Лена. — Но не уступаю.
И она держалась. Держалась неделю, другую, третью.
А потом был день с голубями.
Надежда Леопольдовна приехала без звонка, как делала всё чаще. Лена открыла дверь и пропустила её в прихожую. Свекровь прошла в гостиную, огляделась, увидела голубей на полке.
— Всё стоят, — сказала она с непонятной интонацией.
— Стоят, — подтвердила Лена.
— Слушай, — начала Надежда Леопольдовна, усаживаясь на диван с видом человека, который пришёл решить дело, — я тут всё думаю. Ты же умная женщина. Ну что тебе эта квартира? Ты и так живёшь нормально, у вас всё есть. А Оксанке жить негде. Перепишешь квартиру на мою дочь — и вопрос закрыт. Все будут довольны.
Лена смотрела на неё ровно.
— Надежда Леопольдовна, мой ответ не изменился.
— Ах, не изменился! — Свекровь встала, и в её голосе зазвенело то особенное, предгрозовое. — Значит, тебе не жалко девочку? Значит, ты вот так и будешь сидеть на двух квартирах, пока моя дочь...
— Я слышу вас, — перебила Лена. — И мой ответ: нет.
Что произошло дальше, Лена потом не могла восстановить в точности. Надежда Леопольдовна подошла к полке. Взяла обоих голубей в руки. Посмотрела на Лену.
— Последний раз спрашиваю: перепишешь?
— Нет.
И тогда свекровь швырнула их на пол.
Лена уехала на дачу ранним утром, когда Андрей ещё спал. Она написала ему коротко: «Я на даче, буду к вечеру». Ехала в электричке и смотрела в окно на майские поля, на берёзовые перелески, на дачные посёлки, мелькавшие один за другим.
