- Я ведь в магазин не работать бегала, - продолжает она тяжело, с паузами. - Я туда от них спасалась. Там мне люди улыбались. А дома я как вещь. Вчера Витя кричит: «Где мои носки?», а я стою посреди комнаты и думаю: Господи, да я же даже не помню, когда он меня в последний раз по имени назвал. Все «мать» да «эй».
Она не плакала. И это было самое страшное. Когда слезы текут - это горе выходит. А когда глаза сухие и черные от тоски - это душа пеплом покрывается.
- Сижу я тут, - говорит Нина, - и думаю: а ради чего я терпела? Боялась одна остаться? Так я и так одна. В полном доме людей - одна, как былинка в поле.
Слушала я ее, и внутри все переворачивалось. Сколько таких женщин по селам нашим сидит? Тянут лямку, терпят пьянство, равнодушие, холодность. Убеждают себя, что так у всех, что женская доля такая. А потом закрывается их «сельпо» - будь то работа, здоровье или силы - и остаются они один на один с горькой правдой.
Вечером того же дня случилось то, чего в их доме отродясь не бывало.
Виктор вышел на крыльцо, закурил, кричит в сторону летней кухни:
- Мать! Долго мне с пустым пузом сидеть? Ужинать давай!
Нина вышла. Встала напротив него и сказала тихо:
- В погребе картошка. В сенцах сало. Руки-ноги целы. Иди и вари. А я больше не прислуга.
Виктор аж папиросу выронил. Рот открыл, да так и застыл. Пашка услышал, глаза вытаращил.
- Ты чего, мать, белены объелась? - пробормотал Виктор, не веря своим ушам.
- Наелась, Витя. На всю оставшуюся жизнь наелась, - ответила Нина, повернулась и ушла в дом.
Ох, и шуму было в первые дни! Виктор злился, дверями хлопал, к соседям ходил жаловаться, что жена на старости лет умом тронулась. Пашка ходил смурной, немытый.
А потом достала Нина с чердака старую швейную машинку, что от матери осталась. Давно пылилась, а тут Нина ее оттерла, маслицем смазала. И начала шить. Сначала себе сарафан новый справила, потом соседкам стала помогать - кому платье перешьет, кому занавески подрубит. Засидится, бывало, у окошка - колесо стучит, строчка бежит, а она и песню тихонько напевает. Появилась у нее своя жизнь, понимаете? Свой уголок, куда мужикам хода нет.
И знаете, что удивительно? Мужики-то ее притихли. Сначала картошку сами варили, ругались. А потом Пашка вдруг дрова сам наколол, без понуканий. Виктор крыльцо починил, которое три года скрипело. Поняли, что прислуживать им больше некому, и пришлось самим шевелиться. Не стала из них идеальная семья, нет в жизни таких сказок. Но уважать они ее начали. Потому что она сама себя зауважала.
Много воды с тех пор утекло в нашей речке, дорогие мои. Нет уж давно на свете ни Виктора, ни самой Нины Петровны - ушла она тихо, в глубокой старости. Но до самого последнего своего вздоха помыкать собой не позволяла, жила с прямой спиной. А Пашка-то, к слову, женился в итоге. Как понял, что мамка ему больше не бесплатная нянька да стряпуха, так быстро невесту себе нашел, хозяйственную.
Вот и думай потом, милые мои... Мы ведь часто сами на себя эту неподъемную ношу взваливаем. Всё думаем: кто, если не я? Терпим, надрываемся, ждем, что нас пожалеют, по головке погладят. А близкие быстро привыкают, что им тепло да сытно, и просто едут, пока мы везем. И чтобы другие тебя ценить начали, надо сначала самой о себе вспомнить. И ведь никогда не поздно эту черту подвести, даже если тебе шестой десяток к концу подходит.
Автор: Записки сельского фельдшера
